borzsapiens

Тому уже много лет, как я покинула печатный станок и начала своё путешествие по миру. Поначалу я считала количество рук, которые сминали меня, карманов и бумажников, в которых мне приходилось бывать, других купюр, в компании которых мне доводилось бродить из рук в руки, из карманов в карманы, из бумажников в бумажники. Но я давно уже сбилась со счёту. Впрочем, историю свою я помню довольно неплохо, хоть и могу что-то упустить.

Он был прост, прост настолько, насколько можно быть простым. Но в Оксфорде, где он уже третий год изучал науку юриспруденции, о нём можно было услышать и на лекции в аудитории, и на газоне в перемену, и в кафе за чаем. На сетевых форумах оксфордского сообщества, на "тусовочных" сайтах русской общины Англии - всюду только и задавались вопросом об этом «чеченце, одетом у Боатенга». Он вызывал острый интерес, его общества жаждали все: от чопорных профессоров до снобов-студентов (и, конечно же, студенток).

Она была скромна, скромна настолько, насколько можно быть скромной. И в Баксвуде, где они с братом учились уже пятый год, кое-кто мог не знать её по имени, но каждый знал, что она — чеченка. Будучи любимой сестрой и дочерью, она состояла в ряду частых гостей Хэрродса и других лучших мест Лондона. Но никто и никогда не видел её в одеянии, которое нарушало бы традицию мусульманской скромности, как никто никогда не видел, чтобы она дальше приветствия говорила с кем-либо из одноклассников. За это подружки дразнили её «Гуччи-исламисткой», звали «Чеченской Святой Марией» или окликали именем «ИвСенХиджаб». Она только улыбалась. И училась на все «A», и читала наизусть Шекспира, и заменяла учителей на уроках в младших классах...

Через секунды стало слышно милицейские сирены, немного спустя, появились первые проблесковые маяки. «Я успел…» — подумал Зелимха, — «Успел…». Уже через минуту его окружало шумное кольцо из бесчисленного множества разноцветных служивых, направлявших в его сторону бесчисленное множество разнокалиберных стволов. «Медленно убери руки от груди и положи на землю то, что обнимаешь,» — прозвучал нарочито размеренный голос из рупора, — «Если это крепится к телу, просто подними руки, и сапёр сделает своё дело.» Как только замолчал рупор, затихла и толпа. Стало слышно, как Шейх, покашливая, закончил свой «Ясин» и приступил к любимому дуа Зелима...

Через мгновенье открыв глаза, Фатима увидела уже не голубое, а розовое и пурпурное небо, воздух показался ей чуть более холодным и тяжёлым, чем секунду назад, и… этот железо-каменный грустный дом, с которым она заговорила, будто испарился куда-то.

История, от начала и до конца, вымышлена. Совпадения случайны.

Лет, кажется, девять или десять назад я впервые закурил. Не то чтобы я восторгался вкусом или запахом сигареты, совсем нет. Просто мне тогда казалось, что закурить — значит повзрослеть. Ведь вы понимаете, как вопрос взросления болезнен для начинающего старшеклассника, которому до вожделенных атрибутов жизни остаётся проклятая пара лет? Самые крутые ребята — на пару лет старше, самые-самые девочки, девушки то есть, — ровесницы самых крутых ребят. Машина? — через пару лет. Пистолет — года через два… Зато сигарету я мог себе позволить без особого допуска свыше, самовольно, нелегально. И она должна была умалить муки моего бедного самолюбия.

Нет,
я не изменилась,
дело не в моей воле.
Просто слёзы были бы ничем.
Они не смогли бы выразить моего чувства,
не смогли бы помочь:
ни успокоить меня, ни убить.