Дело было во второй половине 20 века. Кудуз работал бухгалтером откормочного совхоза Урус-Мартановского района Чечено-Ингушской АССР. Ему стукнуло уже 30 лет и давно живущее в нём стремление быть в рядах славной Коммунистической Партии Советского Союза пока не увенчалось успехом. Секретарь парткома совхоза под разными предлогами тормозил рассмотрение заявления Кудуза о приеме в кандидаты члена КПСС, в райкоме же ссылались на его непролетарскую должность.

Был сырой февральский день. Еще вчера, прошла первая так называемая зачистка после четырех месяцев, интенсивного артобстрела и авиа налетов. Наконец-то мир. Наконец-то тишина. Тишина в том смысле, что не бомбят, но стреляют как на настоящей войне. Это и есть настоящая, Чеченская война. Люди начали выходить из обжитых за время войны подвалов. Глаза слепит от резкого перепада света. Из-за четырехмесячного заточения и от света керосинок. На лицах — нескрываемая радость. Даже забылись могилы на задних двориках.

Сорок пятая маршрутка была забита под завязку. Лето, духота — и даже открытые окна не спасали. Когда потрепанная Газель останавливалась на светофоре, в салоне прекращалось всякое движение ветра. Пассажиры, обмахиваясь кто чем придется, нервничали, но держались, покорно дожидаясь своей остановки. На передних местах друг напротив друга сидели женщина преклонного возраста и молодая мать с ребенком на руках. Малыш, утомленный жарой, извивался, дергал ногами и нет-нет задевал юбку женщины. Утомленная жарой мать делала вид, что ничего не происходит.

Дело было во второй половине прошлого века в одном сельском районе. В редакции газеты «Ленинские зори», расположенной в райцентре, был обеденный перерыв. Главный редактор и ведущий журналист сидели в кабинете редактора и намеревались отметить удачный выпуск очередного номера газеты, приуроченного к историческому пленуму центрального комитета славной Коммунистической Партии Советского Союза, где всему народу в скором времени обещалось светлое будущее.

На дворе стояли погожие дни начала сентября 1980 года, что по погоде на Северном Кавказе больше лето, нежели осень. Ещё на полях и в садах в полном разгаре шли сбор и отгрузка в торговую сеть урожая. Я работал главным зоотехником одного из совхозов Грозненско-сельского района. Совхоз был плодоовощного направления, животноводство являлось второстепенной отраслью, призванной обеспечивать рабочих, специалистов и население мясом, молоком, прудовой рыбой, куриным яйцом и было свободно от поставок всей этой продукции государству.

В мае 1999 года, я увидел сон, как небо затмила армада вертолетов а солнце на закате было не алым даже а багрово красным, и даже в сне было как то очень стремно. Я стоял и считал эти вертолеты. Их было тысячи и тысячи. Утром проснулся, волнение и грусть охватили меня. Я позавтракал и сраже пошел к имаму мечети Шамхану-Хаджи. Я рассказал ему свой сон, так как ему всегда доверял больше всего. он растрактовал поверхностно, сказав мне: Аллах1а диканца туьдийла хьа гIан. Диканам дац иза. Я вернулся от него домой. Чувство волнения не покидало меня, вплоть до конца июля 99-го.

Жил-был один человек, и было у этого человека огромное количество долгов и не было у него не стыда, ни совести. Этот человек любил всех критиковать, а в своих бесстыжих глазах не замечал торчащий в разные стороны горбыль. И вот однажды пришёл этот человек к своему знакомому (попросить денег), а у знакомого в гостях было ещё много знакомых, а всех этих людей объединяла одна небольшая просьба… Когда этот человек был маленьким и ходил в школу прятаться от дождя, то он был как и все дети, немного обманывал, немного подворовывал, но никто и подумать не мог, что...

Лето 93 года выдалось горячим. Наша команда решила не съезжать с гостиницы «Украина». Мы тихо жили, не привлекая внимания, и жили бы дальше, если бы со всей России не пригнали сотрудников милиций. Мы решили вопрос питания очень просто: все блондины по очереди ходили за продуктами, и, надеясь, что этот бардак скоро закончится, мы играли в карты и в нарды на отжимания. Наши одряхлевшие мышцы стали потихоньку приходить в норму. Новость, что всё фойе забито ментами, нас слегка насторожила, но через день-два мы успокоились. Но стволы попрятали в надёжное место.

Весь день непреодолимое желание выблевать истерзанную пороками душу. Дикое ощущение полной абсурдности происходящего вокруг, несущееся пролетами этажей. Всхлипы воспоминаний, мелькающих чередой огней и темноты. Пустые взгляды вокруг. Отвращение. К жизни, к людям. Ненависть к их теплу, лицам, водянистым глазам без выражения, а еще больше — к глазам с выражением. Ненависть до задыхания к их крови и плоти, органическим и умственным функциям этих суетящихся и копошащихся рядом существ. К их грязным телам, и еще более грязным мыслям. К голосам, смеху...

Он всегда думал, что это только в кино люди могут говорить без слов. Но сейчас, с нескрываемым восхищением глядя на нее, понимал, что такое случается и в жизни. Они стояли молча уже несколько минут посреди тротуара не в силах оторвать взгляды друг от друга, вызывая тем самым явное недоумение ее золовки, отошедшей на несколько шагов вперед. Эта была их первая встреча после многолетней разлуки, и он видел, что хотя она и превратилась из семнадцатилетней девчонки в зрелую женщину — мать троих детей, красота ее только расцвела, и теперь придавала ей еще больше очарования.

Вечер. Тихая улочка в рабочем посёлке. В одном из маленьких домиков на этой улице течёт незаметная внешнему глазу своя размеренная жизнь. Здесь живёт мой друг детства, зовут его Эми, у него старенькая мама и молодая жена, а ещё в доме Эми живут две девочки — его племянницы. Нам, друзьям Эми, очень нравится бывать в гостях друг у друга, что мы и делаем почти ежедневно. Наши посещения носят различный характер, то мы общаемся по делу, то отдыхаем вместе. Я хочу рассказать об одном из вечеров, которых было тысячи…

Может, не стоило бы выносить в заглавие столь непростое имя, но, как говорится, слова из песни не выкинешь. А песня была, доложу я вам, лучшей песней из всех песней. Эта песня — наша молодость. Жили мы в рабочем поселке, и, как это бывает всегда с чеченскими поселениями, жили душа в душу со всеми теми, кто был нашим соседом: с одной улицы, с одного квартала, с одного поселка. Привыкшие к друг другу, знавшие о друг друге всё или почти всё, и на этом, и других основаниях сроднившиеся, побратавшиеся и не чаявшие жизни (особенно молодёжь) друг без друга.

«ХIей, хIей, хезий хьуна», — аьлла, самаваьккхира зудчо Худар-Паша. «Ах шо сов хан ю-кх и са нана, коьрто хьийзош, меттахь йолу. Ма доккха хIума ду-кх иза, неха невцари оца тайпа гIуллакхехь, «гIаррчI» олий, дIахIиттина хуьлу-кх, шайн ахча-бохча оьций, оьшшучу хIуманна, ткъа хьо эха шарахь ур-атталла гучу ца ваьлла царна. Хьо воцург ерриг юрт чекхйаьлла эццехула, суна сайн гергарчарах эхь хетара, хьайн десара, хьоьгара сом доьхуш стаг вацара, хьо царна гучувалахьара, нахана хьалха цхьа бIарлагIа хир йара, ткъа суна йуьхь-кIам бара», — бохуш, майрчунна цIийзара зуда.

В каждый месяц так завелось, что мы встречаемся у одного из друзей. Жёны сплетничают на кухне, а мы обычно вспоминаем молодые годы и армейские будни. Сегодня очередь дошла до нас, жена приготовила бIараш и мясо по-французский, друзья нахваливают блюда, жена цветёт прямо на глазах. У Чингиза из ворота рубашки, выглядывает жайн. Иса не может не съязвить и начинает его заводит, вот мол, таскает на шнурке аят и надеется на чудо.

Выношу на суд тептарчан сей проект. Тема эта злободневна и, безусловно, заслуживает самого пристального внимания. Речь идёт не о сотнях или тысячах эмигрировавших людей, мы рассматриваем новое явление — переселение части целого народа: порядка 200 000 человек! Это можно рассматривать как уникальный эксперимент, и представьте себе, какое широкое поле деятельности для разного рода социологов, психологов, этнологов.

Ханиф пришёл со школы домой задумчивый, всю дорогу он думал о том, что произошло в классе, а произошло следующее: к концу последнего урока в класс вошла пионервожатая Маликат Шарпуддиновна и объявила, что она набирает группу ребят для участия в торжественном концерте, посвященном Великой Октябрьской революции. Раздала тексты стихов и песен которые надлежало выучить наизусть, пояснила, как и когда будут проходить репетиции. Чтоб всё это было не в ущерб школьной программе, решили увязать с уроками истории и пения.

Я хочу рассказать вам одну историю. Историю одного лихача. Потому что был он... ну ващее, бах дезар ас. В общем, поведаю вам про прапрадеда (пропрапра, тов) своего и не только. Было это где-то в первой половине 19 века, во времена Имама Шамиля. Значит, в главных ролях будут, собсна, мой прапрадед по имени Алдам, несколько ингушей, имя одного из которых было Альтимар, и Имам Шамиль со своими.

В полночь в окно Масуда тихо постучали, он знал что за ним могут придти и боялся этого. Но под навесом, стоял АIбдул, он тихо поздоровался, ответив на приветствие, Масуд пригласил, гостя в дом. Спасибо, но мы должны заехать в Ачхой-мартан, и до рассвета, покинуть населённый пункт. АIбдул достал пачку денег, надо закупить дум и протянул деньги хозяину дома.

Двадцать пятого августа Мурату исполнилось бы 20 лет, но по вине незаконнорождённого земляка, он всегда останется девятнадцатилетним юнцом, а жена вдовой. Но всё по порядку: полтора месяца назад Мурат выехал на джипе X5, сказав молодой жене, что не надолго. Вечером пришло сообщение, что он вернётся завтра. Утром вновь пришло сообщение, что он в Твери, не скучай. На звонки телефон отвечал, временно не доступен. Заподозрив неладное, отец юноши подключил милицию...

Год 1998. В городе Грозный, в районе «3 микрорайона» был «Биллиардный клуб», в котором мы играли. Мы практически всё своё свободное время находились в этом клубе. То время, было не самым спокойным для Грозного. В республике у власти были террористы, ими был объявлен шариатский строй жизни. Крайне радикальный ислам, навязывались чуждые нам традиции схожие с арабской культурой. Нельзя не отметить, что народ был против такого образа жизни.

Никто никогда не сочтет, не измерит всех страданий и бед, выпавших на долю чеченских женщин за эти две войны. Сколько им пришлось пережить, стиснув зубы, вместе с нами, а порою и из-за нас, мужчин! Пока мужчины воюют, калечат, убивают, женщины остаются подательницами жизни и ее спасительницами. Так ведется издавна, но и поныне, когда нагрянут бедствия, все так же...

Сельчане крепко спали, когда земля начала мелко-мелко подрагивать, люди уже давно научились по шуму и грохоту узнавать, какая техника на этот раз «посетила» их многострадальную улицу. Они отрывали головы от подушек, прислушивались, раздумывая, что привело этих окаянных псов войны в село, несмотря на середину ночи? Хотя за последнее время кроме тех зачисток, когда, окружив на рассвете, «зачищают» селение, практиковались и «адресные зачистки», где мирно спящих людей, залепив скотчем рот, забирали, ничего не объясняя.

Снова август, и снова я еду в родные края. Многое изменилось с тех пор, как я этим же поездом в такой же жаркий августовский день катил из Москвы в Грозный. Тому уж восемь лет. Люди стали другими, судьбы людей тоже, а кое-кого изменила судьба. Но что бы ни менялось, память моя неизменно хранит образ Аси, попутчицы, что ехала со мной в том далеком знойном августе две войны назад. Шел 1996 год. Мы я, младший брат и мама волею случая оказались в Москве у родственников. Погостив у них на правах беженцев несколько месяцев, 4 августа купили билеты на тот злополучный рейс 87/88, которому, как оказалось впоследствии, дойти до конечной станции было не суждено.

Воспоминания: Грозный 2007… Сыро и холодно. Свет в помещении часто моргает, но тухнет гораздо реже, чем в родной Махачкале. В соседней комнате два друга чеченца распевают под гитару, что-то из русского рока. Город Рамзана… Глобальная стройка. Много показухи. Еще больше делается реально. Зарплаты пока высокие. Дороги приведены в порядок. Правда окраина все еще разбита, и встретить дома с выбоинами от пуль еще можно. Народ гораздо более спокойный. Понимаешь — люди устали от войны.

Было морозное декабрьское утро. Выпал первый снег. Он падал долго, укутывая своим пушистым покровом первые раны чеченской земли. Вокруг все сверкало ослепительной белизной, и зимнее солнце так радостно играло лучами, словно подзадоривало — поиграть с ним в снежки, слепить снеговика. Но почему-то не было слышно привычного в это время и в такую погоду детского гомона и смеха. Даже просто людских голосов не было — вообще ничего, кроме гула военных самолетов. Наш поселок застыл, как будто жители его заснули страшным сном и все не могут не проснуться...