Он на клинок дохнул — и жало
Его сирийского кинжала
Померкло в дымке голубой;
Под дымкой ярче заблистали
Узоры золота на стали
Своей червонною резьбой.

Пусть у отца и у матери сын не родится,
Если он чести и мужества не сохранит.
Пусть у отца и у матери сын не родится,
Если достоин не будет он тех, кто его породит.

...И пусть не знаем мы, где двери Рая.
Но, чтобы сбыться нашим лучшим снам,
Святые никогда не умирают —
Они уходят,чтоб вернуться к нам!

Весна полыхала зеленым своим огнем. Когда юноша, вышедший из машины цвета весны, пересек овраг и вышел во двор ветхого, утопающего в старом саду дома, дуновение жизни этого двора, некогда, кажется, приснившегося ему, заставило его замереть на месте. Дом с террасой без перил, перед ним, под навесом, глиняная печь, в какой жарят кукурузу, старик, сидящий спиной к нему, отбивая мотыгу, старуха, вышедшая навстречу, отворив цепляющую пол дверь... — все было точно так же, как в той, давно ушедшей, но сладко щемящей душу в воспоминаниях жизни его прадедов и прабабок.

Записана в 1961 году учителем Н. Бушуевым от своего отца А. Бушуева из с. Ножай-Юрт. Илли, по-видимому, в своем первоначальном варианте сложена не позднее второй половины XVIII века. Фигурирующий в илли кабардинский князь Кахарма в чеченском равнинном ауле, а не в Кабарде.

Солнце уже садилось. Старуха сидела на верхней ступеньке трехступенчатого крыльца. В ее влажных глазах отражались гаснущие лучи алого солнца. У ног ее возилась курица, кормила цыплят, кудахча им что-то по-своему. Курицу старуха не замечала. Кто-то пожелал ей доброго вечера. Она улыбнулась и ответила:
— Доброй пусть будет жизнь твоя, Ази...

Шийла-м ю вайна. Кху шарахь-м хьалхе а ма шелло. КIира ду-кх хIара догIа оьху. Аьхке йовха-м лаьттира. Массо а хIума дакъаделла дIадели. Зенаш ду-кх, зенаш, пачхьалкхана а, нахана а. Чу ца йогIу те йоккха стаг, мац а ма велла со-м. ХIей-й! Стенга яхара хьо, тахана хIума юий кху чохь! Со холбата хиъна а вацара… ДIахезар дац… Йоца йина хилла-кх хьо кетар а, хьала а, охьа а ца кхочуш. Кетар… «Хьайна тIеюха цхьа кетар эцахь, доцу де а ца эгош».

В такие дни в ее воображении трубили лани, бежали потоки, краснели леса, начиналась круговерть ранней весны. Ей хотелось идти босиком по парящей, согревающейся под весенним солнцем земле, чтобы ветер играл ее платьем; идти, ощущая связь со всей природой. Это было так притягательно, что забывалось все. Но она не пошла. Как?! Познать радость, которой не знали ни Дачча, ни Шида, ни Салах? Нет. Ей было бы еще труднее после. Было бы? Как знать. Но она возвращалась в свой дом, наполненный воспоминаниями, ветшающий с каждым днем, уходила от обращенных на нее глаз, от желаний многих. Нет, она не хотела, чтобы вернулись к ней эти дни, призывы к радости и наслаждению...

В коридоре пронзительно прозвенел звонок. Дверь 7 «а» широко распахнулась, и в класс ввалился директор — низенький толстый человек средних лет, получивший от старшеклассников меткое прозвище — Пузач. Шум в классе тотчас стих. Двое мальчишек, легким галопом носившихся по партам, мигом соскочили вниз и спрятались за спинами товарищей. Мальчик-толстяк, с видимым удовлетворением настойчиво колотивший девочку по голове учебником, быстро развернулся и побежал...

За пять лет, что учился в городе, я часто проходил мимо этого дома. Заглядывал через забор, стараясь рассмотреть двор. Тогда я и увидел два ореховых дерева, зная, что их должно быть три. «Когда-нибудь он будет моим», — обещал я себе каждый раз. Наконец, в прошлом году увидел на заборе: «Дом продается. Обращаться в любое время». Тогда я впервые вошел во двор, ступив с правой ноги, и так и остался стоять, словно окаменел, не в силах тронутся с места. Я вспомнил все.

Непокорны одни с автоматом в горах,
А другие проводят досуг на пирах.
У любого из них ты спроси... и ответят,
Что удел всех—один: и забвенье, и прах.
Что случилось с тобой, мой несчастный народ?...

Я умер! Я убил в себе свой мир!
Я сжег сады, посаженные в детстве.
Отвел традициям с беспамятством соседство
И вечный снег идет в моей груди.
Одной лишь спичкой я спалил себя
И предков всех, что в родословной были...

ХIара байт Каринан леран ю.

ЧIегIардиг, чIегIардиг,
Хьо стенга доьдуш ду?
Бос хаза олхазар,
Хьо хьенан хьаша ду?
Собарде, сих ма ло,
ТIам шера олхазар,
Сан дехар-кост дIало,
ДIаала хьайна гар.

Да воккха хуьлуш ву. By. Цхьацца лазарш а лехьадо. Са а гатдо тхан дуьхьа: цхьаъ хиларна кхоьру хир ву-кх иза. Х1аъ. Дада... Со веххахьоьжу цуьнга, цо къамел дечухенахь. Хабар цхьанаэшшарехь, меллаша корта а лестош, наггахь хьан б1аьра а хьоьжуш, масалш а далош дуьйцу цо. «Охьахаа эцца, охьахаа, Мант д!а а эций», - олу юкъ-юкъа. Со охьа ца хуу. Суна хаьа, цо сайга боккъал а охьахаа ца бохийла. Цунна со охьахаа ца лаьийла а хаьа суна. Иштта д1а боху цо иза, дашна юккъехула, вицлой.

Возьмите слово за основу
И на огонь поставьте слово,
Возьмите мудрости щепоть,
Наивности большой ломоть,
Немного звезд, немножко перца,
Кусок трепещущего сердца
И на конфорке мастерства
Прокипятите раз, и два,
И много-много раз все это.

Восемь часов вечера. Шестидесятилетний старик Гудайберд, пользующийся славой самого большого скупца и жадины в селе, достает из кармана ручку, раскладывает перед собой двойной листок ученической тетради и собирается писать письмо сыну, работающему по договору в Сибири. Старый Гудайберд кончил когда-то всего четыре класса сельской школы, но грамотных людей уважает. Поэтому и теперь, в старости, в нагрудном кармане кавказской рубахи-гимнастерки вместе с четками он всегда носит ручку и записную книжку. Впрочем, тому есть и еще одна причина. В минуты вынужденного безделья, когда и скотина накормлена и вечерний намаз совершен, Гудайберд достает из кармана ручку, находит откуда-нибудь клочок бумаги, и, состроив на худосочном лице значительную мину, начинает писать.

Мы с ним вместе чабановали в горах. Отара была колхозная. Он меньше года назад вернулся из армии. Парнем он мне показался вежливым, хорошим. Я предложил ему отправиться со мной в горы, и он согласился. Мы с ним сразу поладили. Бывало, загоним отару в кошару, растопим печь и лежим себе, отдыхаем. Печь стояла посреди комнаты, а двое наших нар — по сторонам от нее. Дверцу печи мы всегда оставляли открытой. Лампу не зажигали, разве что если зачем-нибудь понадобится. Переговорили мы с ним многое. То есть это он мне многое рассказывал, как я понял позже, много позже.

Если вы верите во что-нибудь хорошее, — поверьте: именно в нашем селе более чем где-либо еще на земле случаются необыкновенные вещи.
Если полуденную тишину моего дома кто-нибудь, ворвавшись, нарушит громким криком о том, что воскрес фараон Аменхотеп, бальзамированный три тысячи лет назад в Древнем Египте, — этому странному вестнику я спокойным тоном скажу:
— Братец! У тебя с головой немножко не все в порядке. Пойди-ка прогуляйся на воздухе.
Но если моего уха коснется слух о том, что вышеописанный монарх с блистательной свитой сошел с трапа самолета в грозненском аэропорту и направляется в наше село, я вскричу:
— Я должен приветствовать его! Аменхотеп очень знатный гость! Я не могу не приветствовать такого гостя, как Аменхотеп!

Лил сильный дождь. Втянув голову в плечи, Хаси медленно шел по дороге, ступая по лужам и не обращая внимания на то, что ноги у него давно мокрые. Иногда останавливался, подставляя лицо дождю. Снова шел. Когда он подходил к многоэтажному дому, дождь полил еще сильней. Поднявшись на четвертый этаж, он позвонил.
— Кто там? — послышалось изнутри.
— Леми, ты один?
— А, это ты, Хаси?
— Я.

— Руки вверх! — раздалось за спиной.
Обернувшись, Довт увидел зрачок наганного ствола, целившийся ему в переносицу.
«Сторож», — поняли глаза, прежде чем разум успел вникнуть в увиденное.
— Послушай, — вырвалось у Довта.
Свистнула, едва не отхватив ему ухо, пуля.
Прежде чем Довт успел нажать курок, его куснуло в грудь, слева.
Довт понял свою главную ошибку чуть раньше, чем его ударило между бровей.
Третью пулю сторож, одетый в милицейскую форму, всадил ему в затылок.
Тело Довта дернулось в последний раз.

Начало творческого пути чеченской поэтессы относится ко второй половине 50-х годов — ко времени восстановления автономии Чечено-Ингушской АССР. Первый ее сборник стихов, изданный на чеченском языке — «Хьоме республика» имел большой успех у читателей прежде всего благодаря появлению на его страницах новой для чеченской поэзии лирической героини — с ее стремлением заявить о себе как о личности и о готовности активно участвовать в жизни общества. Для чеченской поэзии это было новаторством.

Трижды землю поили молоком, трижды срывали грунт,
И только когда земля отказалась пить, положили первые камни...

За горами горы, тучами повиты,
Засеяны горем, кровию политы.
Спокон веку Прометея
Там орел карает,
Что ни день долбит он ребра,
Сердце разбивает...

Так закончил имам двадцатипятилетье обмана,
Издыхать он и то не вернулся уже в Дагестан:
Труп чеченского волка, ингушского змея-имама,
Англичане зарыли в песчаный арабский курган.