Факелы, факелы, факелы
Мрачных руин городских,
Средневековья оракулы
В грохоте войн вековых.

Глубокая зима царит над Чечней. Горная зимовка Дубы выглядывает из-под снега черной крышей, а издали о ее существовании говорит лишь сизый дым из трубы сакли. Она стоит одиноко на южном склоне Черных гор, недалеко от границы, разъединяющей Чечню от Дагестана, и до ближайшего аула от нее день ходьбы. Летом зимовка необитаема, если не считать то время, когда Дуба косит тут траву и готовит на зиму сено, — для одной лошади, одной коровы и двух быков.

Кху дуьнен чу со ваьккхина,
Со кхиийна сан нана.
Хьайн халонаш соьха лечкъош,
Жима хан дIа яхна хьан.

Мужчина с мальчиком вышли из моря и направились к своему лежаку.
— Ты же мне обещал, что будешь учиться плавать, — по ходу отечески, но явно сдерживая себя, выговаривал мужчина. — На камнях можно и дома в ванной стоять.
— Там волны, папа, — тихо отвечал ребенок, лет пяти на вид.
— Разве это волны? Разве можно их бояться? — возмущался отец. — И вообще, чем дальше ты заплываешь, тем волны меньше.

Куда уходят не отправленные письма?
Теряются средь стертых смс?
Как с осени оставшиеся листья,
Случайно залетевшие в подъезд

Я сделаю больше ошибок,
Сумею забыть я слова,
Дурные привычки терзаться,
Рассеять свои облака.

Любовь это наркотик. Нет, это хуже накротика… моя жизнь тому доказательство. Точнее последние два года. Два года… всего два года прошло с тех пор. А кажется, будто это было вчера. И вроде бы ничего и не изменилось, я все тот же, и ты тоже. Учимся в том же университете и живем в тех же домах. Но это только кажется, что не изменилось. На самом деле все по-другому… Раньше я заходил в контакт и мог проводить там 3-4 часа. И это мне доставляло удовольствие. Сейчас я тоже туда захожу и провожу много времени — но это стало лишь привычкой.

Первая любовь не забывается.
Пусть пройдёт вся жизнь, за годом год.
В жизни встречи разные случаются.
Сколько будет их

Старый, но весьма интересный и ухоженный для своих лет Уци сидел под навесом своего дома. Под навесом была тахта, на которой он проводил большую часть времени, ещё лет пять назад, к нему мог придти друг или хотя бы кто-то, кто был с ним одного возраста, а сейчас, во всём селе осталось всего пару стариков, которые были его ровесниками.

Крохотной вспыхнув кометой
Вдруг, пролетела звезда…
Значит, на этой планете
Чьи-то умолкли уста

Дело было во второй половине 20 века. Кудуз работал бухгалтером откормочного совхоза Урус-Мартановского района Чечено-Ингушской АССР. Ему стукнуло уже 30 лет и давно живущее в нём стремление быть в рядах славной Коммунистической Партии Советского Союза пока не увенчалось успехом. Секретарь парткома совхоза под разными предлогами тормозил рассмотрение заявления Кудуза о приеме в кандидаты члена КПСС, в райкоме же ссылались на его непролетарскую должность.

Ты можешь больше меня не любить,
Ты даже можешь меня ненавидеть!
Ты можешь помнить, или забыть;
Но только не сможешь больше обидеть!

О, Господи, дай силы мне,
Чтоб злом на зло не отвечать,
Дай силы мне уметь прощать,
И принимать спокойно

Был сырой февральский день. Еще вчера, прошла первая так называемая зачистка после четырех месяцев, интенсивного артобстрела и авиа налетов. Наконец-то мир. Наконец-то тишина. Тишина в том смысле, что не бомбят, но стреляют как на настоящей войне. Это и есть настоящая, Чеченская война. Люди начали выходить из обжитых за время войны подвалов. Глаза слепит от резкого перепада света. Из-за четырехмесячного заточения и от света керосинок. На лицах — нескрываемая радость. Даже забылись могилы на задних двориках.

Когда уходит жизнь, слезами не помочь,
Побыв со мной лишь день, душа уходит в ночь,
Лежу сейчас один и мир уже не тесен,
Туда же в ночь ушёл, весь смысл моих песен.

Эта жизнь похожа на сон, из которого невозможно проснуться… В колеснице небесного свода, освещая космический мрак, восседает Солнце, щедро даря нам тепло Бытия. Затем, когда Солнце уйдет на круги своя, Луна садиться в колесницу пустую, напоенная светом его! И гаснет, и гаснет, не в силах превозмочь Тьму. И тогда в колесницу небесного круговорота вещей восходят звезды – ночные небесные птицы. И светят во тьму, не освещая; и смотрят во тьму, не видя; и отдают нам тепло – не согревая!

И в ростовскую зимнюю стужу,
И калмыцких степей в летний зной.
Я тебя никогда не забуду
Навсегда я останусь с тобой.

Прости, Земля, — я тоже человек!
Подобный тем, кто небом не живет
И тем, кто в руслах темно-красных рек
Спокойно, будто по воде плывет.

Голоса мальчишек и звон в ушах плавно растворились в воздухе. На смену этим звукам пришёл мужской голос: «Тебя как зовут?» Я молчу. «Ну, как тебя зовут?» снова повторяет человек, разогнавший толпу мальчишек, от которых я только что безуспешно отбивался. Я не знаю, какое из имён назвать моему спасителю и некоторое время думаю, безуспешно пытаясь стереть с лица кровь, текущую из носа. А зовут меня по-разному. Мать, например, называет Лала, сверстники-чеченцы — Кана, сверстники-русские — Чурка.

Живу один в стране далекой,
Живу один, никто не нужен мне,
Живу и будто выживаю,
Один, в своей стране.

Война — это не смерть, которая рано или поздно приходит к каждому из нас, являясь логическим завершением жизненного пути. Война — это, скорее, уродливая горбатая сумасшедшая девка, вырвавшаяся из смирительной рубашки разума и вприпрыжку пустившаяся в бессмысленный пляс по городам и весям. С безумным воем носится она по стонущей земле, дико сверкая единственным кроваво-красным глазом; каракатицей расползается под ногами, с похабным бесстыдством хватаясь за исподнее и вывешивая его на обозрение всему свету.

Сколько раз я к небу обращалась,
На один вопрос прося ответа,
В час, когда на небе зарождалась
Лучезарная душа рассвета.

Сорок пятая маршрутка была забита под завязку. Лето, духота — и даже открытые окна не спасали. Когда потрепанная Газель останавливалась на светофоре, в салоне прекращалось всякое движение ветра. Пассажиры, обмахиваясь кто чем придется, нервничали, но держались, покорно дожидаясь своей остановки. На передних местах друг напротив друга сидели женщина преклонного возраста и молодая мать с ребенком на руках. Малыш, утомленный жарой, извивался, дергал ногами и нет-нет задевал юбку женщины. Утомленная жарой мать делала вид, что ничего не происходит.

Мой Бог! Отдали нас от ложных идей,
Мы просим тебя защитить нас от скверны…
Сегодня немало заблудших людей,
А нам подарил Ты сердца правоверных!

Старики на сходе решили, что молодежь должна по ночам дежурить на ключевых перекрестках, а днем они будут делать это сами. Мы дежурили. Ближе к вечеру заезжали в единственный ларек на Старой Сунже, где еще продавалась баночная водка «Асланов», на микрорайоновском базаре покупали варенные корт&когаш и овощи-зелень. Покрутившись для порядку на улице, ближе к полуночи забуривались в недавно купленный и пока пустовавший дом Ворона. Но это не было обычной пьянкой, как может показаться на первый взгляд.