И день и ночь, и ночь и день,
И я и все, и все и я.
И исчезает в полдень тень,
И мы живем — как и всегда.

Нет, не на букеты –
На венки Беды
Погубили эти
Осени цветы

Амина сидела на диване, обитом зеленым бархатом. Ее ноги в парчовых султанках покоились на мягком пуфике. Тонкими длинными пальцами она теребила поясок от шелкового халата, который туго стягивал ее стан. На белой шее сверкало алмазное ожерелье, в ушах тусклым светом мерцали старинные сережки. Высокая, прекрасно сложенная, с гордо посаженной головой, девушка была потрясающе красива. Ее бледное лицо было гладким, как атлас. Большие карие глаза светились мягко, чувственные губы все время были в движении. Она напевала любимую мелодию: «Ла-ла-ла…»

Когда в душе, как в холодильнике. Столь. Пусто.
Мне так свезло, тобой латаю дыры.
Одно «привет» — во мне уже кефиры.
Колбасный сыр, брюссельская капуста.

Страдать безнадежно. Не в силах.
Прости.
Забудь! Беспощадно, что было
Сотри.

Жанна была в ярости. «Как он мог подложить мне такую свинью…» — думала она, вытирая покрасневший нос.
Зашла Диана и кинулась к матери:
— Мам, ты что, плакала?
— Ой, тяжко мне, доченька вот здесь, — она ткнула себя чуть левее центра груди.

Быть одинокой среди тысячи людей,
Несчастной быть среди счастливых сотен.
Любить коктейли только из дождей,
Из лета возвращаться снова в осень.

Они уходили один за другим. Первым ушел он — любимчик прежнего, «анфан террибль» современной политики, бородатый здоровяк в смешном френче. «Не смею быть рядом», — прокричал он вдруг и спрыгнул с общей площадки. Но не канул камнем вниз, а, удачно приземлившись на стоявшую отдельно вершинку, принялся обживаться там. Его примеру последовали остальные. С грустными улыбками они вторили «не смеем, не смеем» и прыгали следом. Каждый находил себе что-то свое. Последним ушел пришедший совсем недавно.

От кого и откуда
Ожидала я чуда?
Моё сердце разбилось,
Но — не остановилось.

Место ярких и громких событий — Чечня,
Сердце наших краев — это Грозный.
Здесь присутствовал мир, но была и резня,
Был покой и огонь грандиозный...

А нас тянет-то к чему? К тому, чего нам не могут предложить. И я лечу, туда, где принимают. Лечу к толпе таких же жутких неудачников, несчастных по определению. Вот она жизнь — жри её. Но нет, мы не такие, мы будем, будем страдать. Ну не можем мы жить так, как все. Да собственно, как все, мы и не знаем. Как жить, когда всё видишь насквозь. Когда нет ничего. Десять лет войны! Десять лет — они как-то слегонца сняли пыльцу надуманного стимула. На кой теперь? Не верю я ни во что! Страх, который несут с собой люди, как молох перемолол всё, чем жила душа.

Я надеюсь, что стану другой.
Стану лучше, светлее душой.
Провожу недостатки с тоской,
Устремлюсь к жизни новой, такой

Старым гнусным упырем
Я тебе проникну в душу.
Запрещенный сей прием
Я играючи нарушу.

Ты бежишь ты другая от боли
Что не кто не понял кто ты,
Ты ищешь любовь в не воле
А теперь все забудь и сожги

Пророк Мухьаммад (с.а.с.) сказал: «По намерениям вашим дела ваши». Услышав это, не имея никакого материального благополучия, я всё-таки сделал намерение что иншаАллахь, при первой же возможности, поеду в Хадж. Прошло пару лет, и в один прекрасный день мне позвонил Аслан, который проживает в столице Казахстана, Астане (все имена вымышлены, события реальные) на сегодняшний день его можно назвать удачным предпринимателем, семья, дом, машина, работа, материальное благополучие, ну все, короче, классно.

Над городом царит ремонтный грохот.
Сменил он рокот бомб давным давно.
Не повторим мы впредь былых ошибок,
Нам мирной жизни сласть вкусить дано...

Прости, что мне еще сказать,
А может просто промолчать?
И слезы тихо проглотив,
И прошептав слова молитв

— Если мне не понравится, позвоню — завтра же меня заберешь.
— Хорошо, — отвечаю, уверенная, что не позвонит.
— Ваши, ты же за мной приедешь, если я позвоню, — никак не угомонится.
— Конечно.

Умирает каждый день надежда,
Забирая часть души моей.
И печаль порой совсем небрежно,
Отворяет в сердце дверь.

Тихая весенняя ночь. Ветер танцует с листьями, где-то для него скрипачат ритм сверчки. Одинокая улица уже распрощалась со своими жителями, проводив их по домам. Горящих светом окон становится все меньше и меньше, жизнь засыпает... Одинокая улица, как тот Багдадский охранник, устало и внимательно сторожит свои владения. Вдруг тишину нарушает шум мотора, две яркие фары нагло врываются в умиротворенное состояние Одинокой улицы — непрошеный гость останавливается у родника.

И снова стон... Как будто сон.
Тихий сунженский прибой,
Словно, как голодный волк
В гуще тьмы завоет он.

Пусть ты нынче владыка и путь твой расчищен,
Серебром пусть и златом украсил жилище.
Я ж совсем не известен и зовут меня нищим, —
Пред Единым с тобою равны мы, дружище!

Прилечь, забыться, все проспать
И вроде память потерять.
Привстать, все вспомнить, пробудиться...
Я не хочу тебя терять.

Я нищая.
Мне нечего
С тобою разделить,
Ни чувств
Ни мыслей.

Темные скелеты деревьев, ветки которых еще не успели одеться в зеленую листву, стояли, нагнувшись над тропинкой, протянувшейся вдоль парка, разделяя его пополам. Высокие стволы склонились над тропой, словно образовывая своеобразный коридор; идущему казалось, что по обеим сторонам стоят две шеренги стражников, охраняющих размеренное спокойствие и умиротворенность этого места. От основной тропинки поперек парка тянулись утоптанные дорожки; тем самым парк был разделен на ровные прямоугольники, устланные зеленым ковром травяного покрытия.