Матерям Шахидов посвящается (моей сестре Хеде)

Они – соль чеченской земли.

Они не перестают сражаться и умирать на Пути своего Господа, обещавшего ввести их в Свои Сады, уготованные Им для самых Праведных из Своих творений. Ведомые дланью Дарующего, с грудью наполненной Светом Веры в Единого Творца, они не оступятся и не отступят, и отдав свои души взамен Райской Обители Всевышнего Аллаха, уйдут непобежденными, навсегда вписав свои имена в сияющие списки обитателей Фирдоус-Джанна. И только матери шахидов – женщины вскормившие обитателей Рая – останутся среди нас как напоминание о том, что наша честь и наше достоинство оплачены кровью их сыновей.

Они – соль чеченской земли.

* * *

Ноябрь. Лужицы покрыты тонким слоем льда. Первые заморозки, хотя снега, как такового, еще не было.

В районе Минутки, где раньше стоял маленький базарчик большое столпотворение. С одной стороны толпа зевак, с другой солдаты и офицеры российской армии и чеченские милиционеры – муртады, как их сейчас называют. Довольные, улыбающиеся своими разжиревшими лицами, напоминающими хорошо откормленных на убой свиней, милиционеры громко переговариваются друг с другом, матерятся, важно расхаживают поправляя на себе форму – мол вот мы какие крутые. Им есть чем похвастаться: сегодня перед хозяевами, они все толпой, вызвав себе в помощь еще и русских, убили 17-летнего парня, совсем еще ребенка...

О да, хозяин будет доволен – они получат премиальные – ведь за голову каждого из Муджахедов им обещана награда!

Они ходят вокруг его тела, стараясь пнуть его, оплевать... Его тело все изрешечено пулями, волосы слиплись от крови и грязи, правая рука лежит в луже, левая как-то неестественно вывернута. Жалкие, мерзкие уродцы, которые ходят вокруг него, они не понимают, что этот 17-летний паренек оказался сильнее их всех вместе взятых, что он не повергнут ими – он выиграл эту битву и наблюдает за ними, улыбаясь улыбкой Шахида. Oн уже дома, уже в Обители, о которой он так мечтал, встречи с которой так жаждал.

Интересно наблюдать, что русские солдаты и офицеры почему-то не высказывают такого ликования, наоборот даже на лицах этих молодых щуплых солдат-срочников читается страх и желание бежать от этого места куда глаза глядят. Рабы, что с них взять, их который год гоняют, как скот по воле или без воли в Чечню наводить конституционный порядок. Жалкое племя молчаливых плебеев, пушечное мясо двух чеченских войн.

В это время в толпе зевак послышался шум. Осторожно отодвигая в сторону людей, извиняясь, с тихой улыбкой на лице, сквозь толпу пробирается женщина лет 38-39. Она одета в теплую демисезонную куртку, на ногах сапоги на невысоком каблуке, на голове большой платок повязанный назад, ни одной волосинки не видно. Статная, красивая женщина-чеченка. Мягкой, женственной походкой, неторопливо огибая лужицы идет она отделившись от толпы в противоположную сторону, где сгрудились солдатня и милиционеры. Она не смотрит на окружающих, ее взгляд прикован к лежашему на земле парню, бесконечный, нежный взгляд матери. Это ее старший сын, ее Магомед, Мага, как его ласково называли все.

Одним из первых ее заметил и окликнул милиционер-чеченец: «Ахь х1ун до?! Яло д1аяла х1оккхер, боьха х1ума! Со хьоьга ца лоь! Кхин ког баккхал, хьо майра а йолуш!» Она посмотрела на него невидящим взглядом и продолжала идти, все так же непереставая тихо улыбаться. Со стороны русских непоследовало никаких окриков. Они только настороженно наблюдали за нею. Чеченцы тоже притихли почему-то с интересом наблюдая, что же она будет делать дальше. Толпа замерла, что же будет?!..

Она дошла до сына, присела рядом с ним на корточки. Напряжение в толпе нарастало, послышался плач женщин: «Вай, мискинг хьо я1, цуна нана ю-кх иза! Ва, дакъаза ма яла хьо, Дала собар лойла хьуна!» Но она никого не слышала, она с нежностью смотрела в лицо своего сына, убрала с его лица волосы, его красивые черные волосы, сколько раз она спорила с ним упрашивая его постричь их. «Мохьмад, кхин д1а ца йехи-кх ахь уьш. Ма айхь аьлчунна т1ера волар волуш ваца-кх хьо», — произнесла она про себя. Вспомнила, что он всегда был упрямым, весь в своего отца, такого же гордого, упрямого и отчаянного. Его убили еще в Первую Чеченскую.

Опомнившись она прикрыла глаза сына, поправила его руки, сложив их на его груди, мысленно, неосознавая произошедшего, произнося: «Тахан шийла ю-кх вайна, ма мегар вац хьо, хьо шело лалуш а ма вац».
Весь изуродованный, залитый кровью ее сын лежал перед нею с улыбкой на губах. Так странно — ничто не смогло стереть с его лица эту улыбку; улыбку, против которой она не могла устоять никогда, и которой, зная эту ее слабость, Магомед всегда пользовалься, если надо было уговорить маму.

«Сан жима к1ант, ма хьалхе воккха хили-кх хьо...» Она встала, оглянулась, на минутку задержала взгляд на чеченских милиционерах, не произнося ни слова, посмотрела на солдат, тихо произнесла: «Алхьамдуллиллах1!» И с улыбкой спросила обращаясь к русскому офицеру: «Я надеюсь, могу забрать своего сына. Вам уже не надо его бояться. Он далеко отсюда». Опередив офицера, один из милиционеров ответил ей: «Мегар дац, оха кхеллеш т1е д1акхуссур ду х1ара хьан ж1алийн к1еза!» – и расхохотался. Грубо одернув чеченца офицер, пораженный ее мужеством и достоинством сказал: «Да, конечно. Вы можете его забрать».

Она наклонилась к сыну и произнесла тихо: «Мохьмад, со лалур яц сой, хьан денваша а валош схьайог1у хьуна со. Суна къинт1ера валалахь!». Женщина удалялась в сторону близлежащего поселка, а офицер, как заговоренный смотрел ей в след, пока она не пропала из виду и думал: «Я понимаю, почему чеченцы гордые и непокорные, от таких матерей могли родиться только такие мужчины!»