Муса Ахмадов — «И была весна»

Весна полыхала зеленым своим огнем. Когда юноша, вышедший из машины цвета весны, пересек овраг и вышел во двор ветхого, утопающего в старом саду дома, дуновение жизни этого двора, некогда, кажется, приснившегося ему, заставило его замереть на месте.

Дом с террасой без перил, перед ним, под навесом, глиняная печь, в какой жарят кукурузу, старик, сидящий спиной к нему, отбивая мотыгу, старуха, вышедшая навстречу, отворив цепляющую пол дверь... — все было точно так же, как в той, давно ушедшей, но сладко щемящей душу в воспоминаниях жизни его прадедов и прабабок.

От этой жизни веяло запахом кукурузной лепешки, крапивы, перетертой с солью, жарящейся вяленой колбасы. Этот старинный запах теребил память, оживляя в ней картины, где юноши не садились в присутствии старших, приходили к роднику, чтобы сказать несколько продуманных слов девушкам, чистотою души своей бесценным как мир, не спешащим с ответом картины, где от синей чаши неба отражались звуки печальных девичьих песен, звенящих там и здесь.

Теперь все это ушло. Теперь вместо кукурузной лепешки - белый хлеб, вместо нетерпеливых коней - автомобили, вместо вечеринки-санкъерам то, на что изловчишься...

Этот двор — осколок жизни, ушедшей, казалось бы, бесследно, осколок, не поглощенный еще бурным, все изменяющим морем теперешней жизни. Вроде той, найденной в северных льдах, туши мамонта.

В этом дворе до сих пор еще жарили в глиняной печи кукурузу или приготовленный из нее даттага, уговаривали прохожего, идущего мимо, зайти, принимали его, как самого дорогого гостя в старинной чеченской печи горел огонь, а чтобы съесть приготовленную в ней еду, собиралась вся семья - двое стариков, сын, дочь; все вместе они пололи отбитыми мотыгами кукурузу, и, вон на том, дальнем склоне, все вместе косили сено.

Здесь никто не говорил друг другу ни единого злого слова, и старший был старшим, а младший - младшим, в ночь под пятницу непременно разносили по соседям предписанный религией «сага» — что-нибудь из нехитрой крестьянской еды, помнили умерших и все вставали до рассвета.

Было и еще нечто в этом поросшем зеленью дворе — покой. Спокойно, тихо; ни жарко, ни холодно бывало в комнатах этого дома летом, также бывало и зимой, когда на печи кипела, разбрызгивая капли пены, кастрюля, навевая желание прилечь и полежать.

Дочь стариков каждое утро переходила мост через Аргун, уходя на работу в соседнее село, где жители ни речью, ни одеждой, ни пищей не отличались от горожан. Всей своей сутью она была олицетворением этого покоя. Никому, даже молодым, не говоря о стариках, она, как велит обычай, не пересекала дорогу, не чуралась никакой работы, всегда старалась справиться с нею в одиночку, не пыталась, как ее сверстницы, угнаться за мчащимся в вскачь временем, -и все это было от той, ушедшей жизни ее отца и матери.

Она чувствовала, что душевное равновесие в какой-то степени сталкивает ее на обочину нынешней жизни, видела, что ее понятия о порядочности сильно отличаются от понятий ровесниц. Она считала правой себя, но в выигрыше неизменно оказывались они. Большинство из них вышли замуж, растили детей. А ей уже минуло тридцать. Она давно уверилась в том, что на встречу с нею к роднику не придет, как некогда приходил к матери, юноша, который бы стоил любви. Он стал ее несбыточной, потаенной мечтой. Нынешнее время не дает ничего тем, кто ходит, потупив взгляд. Нынче, наоборот, нужно все показывать — глазза, руки, плечи, носить короткое платье, чтобы показать ноги, улыбаться, чтобы показать белизну зубов.

Она не кляла таких. Напротив, завидовала им. Однако стать такою же она не смогла. Она была из другого времени. Поэтому с утра до вечера — работала, вечером ухаживала за скотиной, потом, подоив корову и приготовив ужин, уходила в свою комнату и затихала. Мать говорила: «И с шитьем знакома, и злыми языками не запятнана, и работящая... Не горюй». Она слабо улыбалась, ничего не отвечая на это.

Точно так же жил с отцом и матерью ее почти сорокалетний брат. Отец был недоволен им. В его годы он имел и почет среди людей, и уважение, сколько раз приглашали его то ссору уладить, то еще что-нибудь, — всего и не пересказать.

«Дада, сейчас времена не те.» — «Ну и что, если не те?» — «А то...» И сын снова уединялся в свой комнате, склонялся над книгами, потом снова уходил на работу, отец забывался. И он, и жена, сами того не подозревая, смирились с тем, что их дети никогда не повзрослеют, навсегда останутся детьми. Это им было удобнее и проще. Но ведь нельзя же так жить. Каждый день приближал их душевное крушение и отодвигал минуту возможного счастья. Каждый день. И все равно они жили, отдавшись безмятежности покоя, оплетенные теплой дремотой, стараясь не думать о будущем.

Все это понял, войдя в этот двор, молодой человек, вышедший из зеленой машины.

Ему захотелось крикнуть: «Дада, нана, очнитесь, жизнь уходит. Ваши двое детей давно уже в том возрасте, когда надо разжигать собственный очаг! То время, когда этот двор должен был быть переполнен гомоном ваших внуков, давно уже упущено. Ведь даже самая чистая вода портится, когда застаивается. И жизнь точно так же. Поднимите этот завалившийся забор, облицуйте разваливающийся дом кирпичей, выгоните прочь со двора покой. Покой — это паутина, опутавшая вас и лишившая вас свободы. На дворе наливается соком кипящая жизнью весна. Не сегодня-завтра, как бы вы ни говорили, что ничего не знали, сгинет ваша теперешняя жизнь, сгорит синим пламенем, даже дыма после себя не оставив. Тогда стократ труднее будет вашим детям, лишенным всякой поддержки, остаться одним в мире, над которым нет и не было никакой крыши, остаться, чтобы бродить по свету, видя, как ветер носит золу с пепелища вашей совместной жизни...»

Но молодой человек ничего не сказал. Он и не имел права говорить. То, что он увидел и понял, не должно было обратиться в слова — это была собственная, сокровенная, неприкасаемая боль тех, кто жил в этом дворе.

Он передал старикам, как ему поручили какое-то малозначащее сообщение не коснувшись угощенья, сколько его не просили о том (похоже, старик всерьез обиделся на него из-за этого), сел в свою зеленую машину и сквозь кипящую, переполненную новой жизнью весну уехал в свой город, унося навсегда оставшиеся в памяти впечатления, навеянные увиденным им сегодня двором.

© Муса Ахмадов
© Перевод c чеченского А. Магомедова