Лай (продолжение)

После их отъезда в селе несколько дней обсуждали гостей и гадали, что ждёт наш народ под игом России. «Хуже чем при Шамиле не будет! — кричали то здесь то там, — какая разница, какой пурстоп будет». «А вы видели, как наш лай с ними разговаривал, он на Чеченском так не умеет», — промолвил один. «Серьёзно, что ли?» — стали все удивляться этому открытию. Да уж куда серьёзнее, как ласточка чирикал, видать в своём Дербенте по соседству сними жил.

Однажды тёплым осенним днём, у башни собрались местные старцы, отец после приветствия предложил им зайти в дом. Но они вежливо отказались и предложили погреться на солнце. «Берз-накъ знаешь ли ты, что наш пастух с весны не выйдет на работу?» — сказал один из них, и все уставились на отца. «Ты предупредил его, кто он?» — продолжил второй. Отец был очень жёстким человеком. «Собар, — поднял он руку, — я предупредил его, и он обещал, что не забудет. А если забыл, так я живой покамест». Отец выставил вперёд левую ногу и руку положил на рукоять кинжала. «Я им говорил, говорил ведь!» — затараторил Аббас, льстиво глядя в глаза отцу. Ну, раз так сказали гости, мы пойдём и вереницей пошли со двора. В глазах отца сверкали молнии, вечером, когда стадо проходило село, отец окликнул и поманил пальцем пастуха. Спешився с мулла, тот засеменил к отцу, чувствуя угрозу, он остановился и стал говорить, как он рад видить его. Тихим голосом, не предвещающим ничего хорошего, отец спросил:
— Ты что забыл, кто ты?
— Я, я… — стал заикаться тот. Но отец резко прервал его:
— Если ты женился на старухе Забу и её дочери, нечего не меняется. Ты лай, и твои дети лай, ты понял меня?
— Да хозяин, я лай, конечно, я лай. — Стал он лепетать, не глядя отцу в глаза.
— Иди и не забывай об этом, отец брезгливо махнул рукой, тот, опустив плечи,
понуро пошел проч.

Я смотрел ему след, и мне было жаль его, перехватив мой взгляд и прочитав мысли, отец покачал головой и ушел в башню. Шли года, я вырос, отец через мать передавал мне, чтоб я привёл в дом невесту. Но я отнекивался, не мог же я сказать, что одиннадцатилетняя пигалица Беттаз сказала мне: «Дядя если ты подождешь, пока я вырасту — я стану твоей женой». И я покорно ждал. По соседству рос и сын Маржан, она назвала его в честь отца Шото. «Дурочка, — злился отец, — нашла, кого в честь отца назвать, её отец был настоящим джигитом».

Но маленький Шота не знал про это, он рос и со всеми ходил в хьюжар и учился не хуже других. При встрече местные сплетницы гладили его и, сплёвывая через плечо, говорили: «Маршала, вылитый Маржан, видать наша кровь взяла верх». И действительно — мальчик рос весь в мать, обуглые узкие плечи и широкие бедра делали его женоподобным. Глядя в след, можно было подумать, что это девчонка, одетая в мальчишескую одежду. Весной не стало Забу, лай, как хороший зять, забил трехлетнего быка и устроил поминки. К чаю он достал из сундука и выложил перед отцом большой белы кусок сахара. Прежде чем разломать, он побывал в руках всех присутствующих, ещё долго после похорон старая Сапият шмакая беззубым ртом, говорила: «Лай не лай, а сахар не у каждого к чаю бывает». Через год стали поговаривать что Маржан тронулась умом, кто бы не проходил рядом с домом, она шипела в след, мой сын не лай. И так каждый раз, люди привыкли к этому и не придавали значения словам немолодой женщины. Миск летом пас скотину, осенью уезжал к брату в гости в Дербент, через семь восемь дней он возвращался с гостинцами и тихо жил до весны, стараясь избегать отца.

Беттаз выросла, и я женился, отец построил за башней саклю, и я жил отдельно от родителей. Надо было построит саклю младшему брату и мы втроём добывали камень, в горах был карьер, где каждый мог заготавливать для постройки дома плиты. В обед за нами прислали гонца, и мы поспешили в Аул, ещё с окраины села мы увидели у башни людей и, предчувствуя беду, погнали лошадей. За башней в метрах ста, был обрыв, я с братьями часто от озорства прыгал овраг. Сестра слишком близко подошла к обрыву, и берег обвалился. То, что для нас было игрой, для сестры оказалось трагедией, четыре дня промучившись, она умерла. Отец осунулся за эти дни и после похорон слёг, он болел не долго, сказав, чтобы я берёг братьев, он тихо ушел за своим Ангелочком. Мать, которую я считал слабой, пережила отца на год, и так же тихо умерла во сне. Горе сломило меня и, когда мне братья сказали, что Миск жалуется на здоровье и говорит, что не сможет весной пасти скот, я махнул рукой — пусть делает, что хочет.