Муса Ахмадов — «Сказка о трех братьях»

— Чама, Чама… — глухо звучит в туманных сумерках зов стоящей у плетня женщины.
Она зовет еще и еще раз. Из ближнего ущелья доносится в ответ: «Мо-о-о». Вскоре появляется и сама корова.
— Ты почему не откликаешься, Чама, ты же слышишь. Хайц-хайц, заходи. Постой, дверь открою. Теперь входи. Не мотай головой. Сейчас… Я тебе тыквы нарубила. Ешь, только головой не мотай и не разбрасывай. Где ты в грязь залезла? По брюхо. Погоди, сейчас. Сейчас сверну сено в жгут и вычищу тебя. Ешь тыкву, не оглядывайся… Все, кончила, кончила. Ешь свою тыкву. Я место приготовила, сена постелила… — женщина выходит из сарая, идет к дому.
Совсем стемнело. Из сада тянет ароматом зрелой айвы. Вечера сыры и холодны… ..
Снова осень. Великий Бог, еще одну осень суждено мне увидеть. Кислая пора. С туманом. Каждая косточка ощущает сырость. Надо выйти и наломать хворосту. Как темно, рассветет ли когда-нибудь? Сколько раз приходила эта мысль за долгие годы. И рассвело, и солнце взошло. И опять стемнело… И ничего не случилось. И с ума не сошла. И опять не умерла. Как ничего не случилось? Вся жизнь прошла. Что от нее, осталось?
Долго стоит на веранде, кутаясь в старый плед.
— Откуда эта сапетка? Сколько лет ее здесь не было, — шепчет она. Протерев глаза, опять смотрит в угол двора, но там ничего нет: померещилось.
Некоторое время спустя она снова видит сапетку. Слышит голоса. Плач мужчины. Она узнает своего старшего брата Даччу.
— Маржа, Дачча! Все эти тридцать восемь лет ты не перестаешь тут плакать. Твои слезы превратились в поток, — шепчет женщина.
Она опустилась на корточки и затихла. Иногда всхлипывает. Снова слышны голоса. Опершись рукой на сапетку, плачет Дачча. Что произошло?… — голос отца.
— Наш… наш… Салах убит, говорят.
Дада, дада… Как ты вынес это? Почему не раскололась земля? Ты стоял, как каменный.
— Выдержку нужно иметь, а то люди засмеют…
— Он пошел вместо меня. Сказал, что он — это я…
— Как бы то ни было…
Пропадают голоса. Исчезает и сапетка, крытая сеном. Все уходят… Остается только тьма.
— Маржа, Дачча, маржа… Все вы уходите. Я остаюсь одна в этой темноте, — шепчет снова женщина.
Она спускается с веранды и идет к плетню, разделяющему двор на две половины. Опираясь на палку, шаркает по двору. Останавливается, шарит рукой, ищет застрявшую в грязи калошу. Находит. Оборачивается, смотрит на дом.
Обветшал дом: больше года, как не белили, крыша протекает. Еще кажется, что дом ушел в землю. Окна перекосились. До сих пор дом обновлялся, содержался в чистоте, каждой весной белился. До весны прошлого года она верила, что кто-нибудь да вернется. Но шли годы, и ни один гость не постучал в ее дверь. Надежда начала понемногу остывать. Но все еще теплилась в ее сердце. Она знала, когда исчезнет вера, вся ее жизнь станет мраком, сплошной темнотой. Жизнь и до сих пор была потемками. Но все же это был серый мрак, похожий на туман, сквозь, который, как свет солнца, ощущался свет надежды. Она ждала, что свет надежды однажды развеет окутывающий ее туман. В этот день они все трое войдут во двор улыбаясь:
— Сестра наша, много мы доставили тебе тревог, прости, очень трудно было нам…
Да. И Салах будет. Что из того, что пришла похоронка? Сколько их возвращалось и после извещений о смерти. Вон Успа, с окраины аула, вернулся через два года после тезет…
До прошлого лета казалось так, прошлой весной надежда ее умерла. Как колесо, вырвавшееся из рук, покатилась в ущелье и разбилась. Она долго плакала, сидя у ее могилы. Пока могила не заросла высокой травой.
Потом она вернулась домой, высушив слезы. Теперь она не плакала. И возможность поплакать стала казаться счастьем. Теперь она сама понемногу катилась к тому краю, краю жизни — она чуяла это…
— Зачем я выходила? — Женщине кажется, что ее шепот звучит громко в темноте.
— А-а, хворосту наломать… — вспоминает она. Разворачивая после каждого шага стопу, чтобы не слезала калоша в грязь, она наконец добирается до набора. Треск пересохших прутьев часто слышится в тишине.
— Маржа дуне! Маржа… Сегодня пропала твоя самостоятельность, Сану. Ты начала жечь плетень. Раньше ты презирала тех, кто это делает; несмотря на одиночество, ты всегда запасала дрова впрок. До этого года… а теперь… — приговаривает старушка, пытаясь развести в печи огонь.
Наконец на полу начинают играть блики огня. «Ду-в» — гудит печка, тепло разливается по комнате. Женщина, присев на край паднара, смотрит в пол. Долго сидит она так.
Приходит время, и ей слышится смех девочки-подростка. Потом голос:
— Ваша, ваша… большой был этот дракон?
— Да, большой-пребольшой. И не наедался, сколько бы ни лопал. — Это голос Даччи. Он сидит здесь, в изголовье паднара. А кто притулился у его ног? Маленькая девочка, большие черные глаза, вьющиеся волосы. Это она, Сану, сорок пять лет назад.
Женщина протягивает к ней руку. Но девочка исчезает, как будто ее и не было Пусто в комнате, ничего не слышно, кроме гудения печки.
Я буду тихо вести себя, только не уходите.
Женщина съеживается, затихает. Ей снова чудятся голоса. Входят Шида и Салах. Братья присаживаются.
— Дров нарубили? — спрашивает Дачча.
— Нарубили.
— Ну, тогда я отведу лошадь напоить.
— И лошадь напоили, и корма насыпали, и скотине сена поло
жили…
— Все сделали, пока я сидела…
Салах, Салах… Неужели без тебя существует этот мир восходящего солнца?
Неужели не услышит никто больше голоса твоего пондура, звучавший по этим ущельям? Не увидит никто больше твоего танца-молнии, сверкающей в небе?..
… Голоса исчезают. Женщине показалось, что в доме посветлело. Ей становится легче. Что это? Она долго не может осознать происходящего. Потом до нее доходит: это тепло братских уз, когда-то бывшее в доме. В этот вечер оно опять тут. Свет этого тепла освещал их дом прежде. Он всегда противостоял мраку невзгод, лезущему в их дом.
Братья ее были погодками, а она была самой младшей в семье, не считая тех детей, которые умерли в младенчестве. Она росла в тепле братской любви.
Женщина глубоко вздохнула, ступила на пол босыми ногами. Половицы скрипят. Она оставливается, вслушивается. Ей слышно, как стучат с протекающего потолка капли дождя.
— Не успела до ненастья сложить кукурузную солому, — шепчет она. Потом подкладывает сучья в угасающую печь.
Подперев рукой со щипцами голову, раскачиваясь, смотрит она в огонь. И опять доносятся голоса.
— Война началась. Герман напал, — сообщил вернувшийся из Шатоя отец.
Застыли братья, погрузившись в думы.
— Дада, Герман — это дракон? — спрашивает маленькая девочка. Но отец молчит. Тогда она спрашивает снова. Наконец Дачча берет девочку на руки.
— Да, дракон, которого надо убить, — говорит он, поглаживая ее по голове.
У женщины начинается удушье, ей не хватает воздуха. Изо всех сил старается она проглотить ком, застрявший в горле. Наконец горло освобождается — ком растворяется острым теплом в жилах.
— Ваша, ваша… Ты пойдешь бороться с драконом?
-Да.
— А Шида пойдет?
— Пойдет.
— Тогда Салах пойдет за вами с дадиным кинжалом. Пойдешь? Когда дракон проглотит тебя, ты сделаешь дырку и вылезешь к нему на спину. Вылезешь? И потом убьешь? Убьешь?..
Звонким родником переливается голос девочки. И пропадает.
Тогда и впрямь казалось, что так будет. Но все же то, что младший брат должен идти биться с драконом, казалось несправедливым. Так не должно быть. Сговорившись с работниками сельсовета, по повестке Даччи ушел на войну Салах. Дачча тогда и не спросил: почему, мол, тебя, такого молодого, призывают, а меня обходят? Салах ответил, что так и должно быть, а тебя и позже призвать могут. И лишь когда пришло извещение о гибели Салаха, секретарь сельсовета рассказал правду.
— Маржа, Дачча! Даже когда я увидела тебя у сапетки плачущим, я не знала о случившемся. Думала, что все будет как в сказке, которую ты рассказывал мне. «Почему не берешь кинжал и не идешь биться с драконом, это лучше, чем плакать», — недоумевала я. Но прошла неделя после тезет Салаха, и ты ушел… И не вернулся…
Услышав какие-то звуки, старушка перестала шептать. Она прислушивается. «Карш-кхарш», — доносится с чердака,
— Мыши одолевают… Мыши, моль, ветер и холод… Должен
быть конец у этого дома, как и у меня. Нет-нет, я не боюсь, Дада, Нана, Дачча, Шида, Салах, я не боюсь этого конца, а если и побаиваюсь, то вынесу, не смалодушничав. Я же знаю, что и вы выдержали это. Перенести боль, подобную вашей, большое блаженство для души. Было бы плохо, если бы это было невозможно. И все же, Дачча, я надеялась, что кто-то из вас вернется. Мне же небезразлично, какой видят меня люди. Мне хотелось, чтобы на земле осталось семя Нажи… Есть ли польза от этого желания., Дракон, с которым вы пошли биться, оказался страшнее, чём вы мне его описывали…
«Кхарш, кхарш, кхарш», — возня мышей, грызущих потолок, перебивает шепот женщины. Она поднимается и, скрипя половицами, идет к паднару. Дважды останавливается, прислушиваясь к скрипу половиц. Потом присаживается на край паднара, уставив взгляд в окно.
— Ты один у меня остался, неужели так нужно, чтобы и ты ушел на войну? — всхлипывания матери заполняют комнату.
— Если все идут, почему я должен остаться? — печально звучит голос Шиды. Притворив низенькую деревянную калитку, Шида уходит со двора. И светло-зеленая трава, и бело-пестрые цветы больше не выросли на родном дворе: они ушли вместе, с Шидой. Навсегда.
— Маржа, Шида! Ты ушел последним. Ты должен был одолеть дракона и возвратиться вместе с братьями. Твой ли кинжал оказался тупым, или шкура дракона была слишком толстой? Остался и ты в утробе дракона, не сумев вылезти. Маржа, Шида! Лепестки цветущих деревьев кружились в воздухе, деревья качались на ветру. Вскоре рассталась я и с Дадой, и с Наной. Остались в этом дворе двое — я и мрак… — сливаясь с шумом дождя, слышится унылый шепот женщины.
Когда она умолкает, ей кажется, что в доме еще пустынней. Будто чего-то не хватает. Чего? А-а, не шумит печка, хворост прогорел. Хоть и остынет комната, выходить не хочется. Потерплю до рассвета.
Она ложится в постель, накрывается одеялом. Какой там сон! Она непрерывно стережет окно. Скоро прокричат петухи, и темнота истончится.
В этом мраке лежит дорога. Это ее жизнь. Она стала сплошной полосой в тумане, немогущей привести куда-нибудь. Правда, было несколько дней, когда рассеялся туман и показался пестреющий цветами горизонт.
В такие дни в ее воображении трубили лани, бежали потоки, краснели леса, начиналась круговерть ранней весны. Ей хотелось идти босиком по парящей, согревающейся под весенним солнцем земле, чтобы ветер играл ее платьем; идти, ощущая связь со всей природой. Это было так притягательно, что забывалось все. Но она не пошла. Как?! Познать радость, которой не знали ни Дачча, ни Шида, ни Салах? Нет. Ей было бы еще труднее после. Было бы? Как знать. Но она возвращалась в свой дом, наполненный воспоминаниями, ветшающий с каждым днем, уходила от обращенных на нее глаз, от желаний многих. Нет, она не хотела, чтобы вернулись к ней эти дни, призывы к радости и наслаждению. Даже воспоминания об этих днях казались ей предательством по отношению к памяти братьев. Кричат петухи. Темнота сгущатся. Наконец за окном начинает светлеть.
— Еще ночь прошла, — женщина ступает на пол. — Моросить перестало. Туман поднялся, восток светлеет.
Женщина надевает калоши и выходит во двор. Окидывает взглядом аул. Не один ее дом опустел. Сорок. Слишком большими стоят старые сады. Даже ветхих домишек там нет, никого не осталось, чтобы ухаживать за ними. А дом Нажи стоит и сегодня, что бы ни случилось завтра.
— Прошла ночь, Сану?
Оглянувшись, женщина видит у забора соседа, смотрящего на нее.
— Прошла, Микаил…
Они долго стоят, наблюдая друг за другом.
Женщина слышит, как в ее душе трубит лань. Сладостно защемило сердце. Да, это он. Один из тех, кто звал ее с собой по парящей земле весной бродить босиком. Лет десять назад это было. Теперь у него и жена, Айна, и дети…
— Пойду в дом, — говорит мужчина и идет к себе, покашливая.
Женщина идет к сараю. Из-за закрытой двери обдает ее теплым запахом сена и навоза. Корова лежит, однообразно пережевывая жвачку. Женщина опускается перед ней на корточки.
— Чама, они приходили этой ночью. Дачча сказку рассказывал, сказку о трех братьях. Они сидели со мной до утра и ушли. Все были такими же, как и прежде. Правда, показалось, что Салах немного возмужал. Спрашиваешь, когда вернутся насовсем? Не знаю, Чама. Если бы хоть один вернулся. Не придут — что же делать, она сама пойдет к ним. Такою оказалась жизнь. Чама, ты счастлива. Твое желание исполняется, как только стадо выгоняют на луг… Или не так?! И у тебя своя печаль, своя, коровья. Или, может быть, ты носишь в себе тоску Сану? Кто знает? Может, оттого, что ты сочувствуешь, и хватает у Сану сил жить, не давая задавить себя горю… Чама, Чама, Чама…
Пока женщина сидит, погрузившись в размышления, день набирает силу. Наконец, глубоко вздохнув, Сану говорит:
— Неужели все было напрасным, все, что я выстрадала, все мои заботы-печали?
Потом быстро встает и отвязывает корову.
— Нет, Чама, нельзя отставать, опоздаем — что люди скажут? Первая скажет Айна… «Стара стала Сану, — скажет, корову выгнать — и то лень». Хайц, хайц. Нет, не скажут о Сану. — разговаривая сама с собой, женщина выходит на дорогу.


© Перевод с чеченского И. Окарова