Муса Бексултанов — «Дом по наследству»

Каждый раз я торговался со старушкой. Она же не хотела уступать.

— Дом-то крепкий еще, — говорила она. И здесь десять соток земли. Видишь, какой большой сад!

Земли действительно было много и два ореховых дерева росли во дворе. Мне показалось, что они тянутся ко мне, когда я увидел их впервые. Их должно было быть три, а было только два. Я мысленно упрекнул их в том, что они не сберегли товарища. Они промолчали. Тогда я тихо взглянул на них издали, давая знать, что все понимаю.

«Ореховые деревья дают хорошие деньги, — заметила старушка, когда увидела, что я смотрю на них, — муж мой сам вырастил их. Не могу я так просто отдать свой дом, молодой человек! Тебе не понять этого: дом, в котором прошла жизнь, с которым связаны воспоминания… Я бы и не уехала, если бы у меня был здесь кто-нибудь из родных. Нет же никого. Поэтому и хочу уехать в Псков, чтоб дожить свой век селе, где похоронены мать и две сестры. Третья сестра моя живет там же, под Псковом»

Старушка каждый раз, когда я заходил к ней, ставила на стол чай и тутовое варенье. Оно очень целебное, говорила она, хотя… вы же не считаетесь с такими пустяками.
Я грустно улыбнулся, глядя на развешенные по стенам фотографии. Фотографий было много в этой комнате, они висели кругом.

— Это мой муж, — показывала старушка, — а это я. Я тогда очень красивая была. Муж любил меня безумно. Но рано умер, оставил у меня на руках двоих детей. Я замуж больше не выходила. Сын мой живет в Москве, дочь — в Пскове. Но с ней, в городе, я жить не буду, на что я нужна ей, старая! Уеду в село, где жили мои родители. Я была там в прошлом году. Все зовут меня, возвращайся, говорят, на родину. А ты бывал когда-нибудь в России?

— Да, я бывал в России, и Сибирь мне знакома, и Казахстан довелось узнать. Я заметил: каждая местность откладывает на внешности людей свой отпечаток. Так же было и здесь, в Чечне. В этом я убедился, когда впервые увидел здешние места.

Дед мой сильно тосковал по горам. В какой-нибудь погожий день, увидев в небе облака, он восклицал:

— Эх, бедные облака! Бродите вы уныло, как сироты, и нет вам гор, чтоб упереться!

Горы, о которых он рассказывал, я тогда и в глаза не видел. Я родился в пути второго марта 1994 года. Когда военком спросил у меня место рождения, я сказал, что родился в поезде. Он стукнул кулаком по столу и заорал: «Прекратить!» Я ничего не понял тогда. И еще раз не понял я, когда пришел к коменданту села с просьбой отпустить меня учиться на шоферские курсы. Он спросил мое имя. Я сказал.

— Та-а-ак, Дауд! Ты сказал: Дауд тебя зовут? Ты пойдешь в шоферы, будешь машину гонять, а кто будет вместо тебя пасти лошадей? — он начал стучать по столу тупым концом карандаша, который держал между пальцами.

— Бекбаев Мухтар будет вместо меня: он принимает табун, — сказал я, стараясь, чтоб мои слова прозвучали как можно убедительней.

Левая часть лица коменданта растянулась в улыбку:

— Сейчас же убирайся отсюда! — он посмотрел мне прямо в глаза, приподняв бровь. — Пока я не посадил тебя за то, что ты оставил сегодня табун без присмотра.

Дедушка объяснил мне потом, что комендант прав.

— В наших руках должна быть плеть, — сказал он, — а у машины колеса очень быстрые.

Тогда я все понял. Бывал я, да, и в России бывал, и в Сибири, и Казахстан знал хорошо. Осень очень красиво приходила в те места, заставляя белые осины плакать золотыми слезами. Места красивые были.

— Я помню день, когда вас выселяли, как не помнить! Я плакала вон у того окна, — она показала на окно, выходившее на дорогу. — На улицу никого не выпускали. Я выглядывала в окно из-за занавески и плакала, и Николай плакал вместе со мной. Но бог послал ему кару, как его из мавзолея-то вышвырнули, Иуду! Ему же одному ада не хватит, он весь собой заполнит!

Я верил, один-то ад заполнит он, его грехи, а для кого все остальные, говорят же, что ад не один, а много их? Я вел со старушкой долгие разговоры, часто напоминая ей, что надо сбавить цену. Она улыбалась, отрицательно качая головой. Она не знала, почему я хочу именно этот дом. А сам я не говорил — боялся, что тогда она не захочет продавать мне дом вовсе.

— Тут недалеко другой дом, продается недорого. Почему ты его не купишь? А я свой меньше тридцати тысяч не возьму, у меня же земли вон сколько. За землю тоже деньги дают в городе. Это я не к тому говорю, что дом мой плох. Муж у меня при хорошей должности был и зарабатывал хорошо. Поэтому дом этот он построил очень добротно. Видишь окна какие большие!

Окна и вправду были большие. И комнаты были просторными, а крыша — высокая.

— Очень большим он его построил, — сказал я, — русские ведь обычно маленькие строят.

— Нет, он мелочиться не любил, — сказала старушка, — а как он вас любил! Часто плакался мне: это же ужасно, Марина, — выселить народ! Выселить целый народ! У него друг был чеченец, Махмуд его звали. Как любил его Николай! До конца жизни вспоминал его. Почти каждое утро говорил мне: «Я сегодня во сне Махмуда видел, Марина», — и улыбался как ребенок.

Старушка замолчала, как будто ушла в прошлое. Молчал и я, глядя по сторонам. Мне был знаком этот дом. До каждого гвоздя. Знал, откуда привезены доски, из какого леса — стропила. Мне очень хотелось верить в то, что говорила старушка, а ее воспоминания.

Иногда мне хотелось, чтоб все было именно так, как она рассказывала. Иногда появлялась желание сказать: «Это было совсем по-другому, дорогая, хочешь, я расскажу тебе правду?» Не мог сказать.

— Почему ты хочешь именно этот дом, их же много еще продается? — спросила она вдруг однажды вечером, будто заподозрила что-то.

Я сказал, что меня устраивает место в центре города, земли много, и дом хороший. Тогда она улыбнулась:

— И то правда, место хорошее. И все-таки за твою цену я не продам его, не сердись на меня.

Я развел руками, грустно улыбнулся. За пять лет, что учился в городе, я часто проходил мимо этого дома. Заглядывал через забор, стараясь рассмотреть двор. Тогда я и увидел два ореховых дерева, зная, что их должно быть три. «Когда-нибудь он будет моим», — обещал я себе каждый раз. Наконец, в прошлом году увидел на заборе: «Дом продается. Обращаться в любое время». Тогда я впервые вошел во двор, ступив с правой ноги, и так и остался стоять, словно окаменел, не в силах тронутся с места. Я вспомнил все.

— Вы к кому, молодой человек? — услышал вопрос.
— Сюда…
— А кого вам надо?
— Никого.
— Как это — никого?

Что-то я говорил ей тогда. Теперь не помню, что. После того, как я ушел в последний раз, я долго не был у старушки, все ходил, думал, что бы предпринять. У меня было только тринадцать тысяч, которые собрал с большим трудом, экономя на еде, не одеваясь нормально, как люди. И негде было искать другие десять тысяч. В долг мне, живущему на одну зарплату, никто столько не дал бы.

Но очень хотелось купить этот дом, чтоб выходить из него, глядеть на него, спать в нем, поставив широкий длинный топчан… «Уговорю ее уступить за двадцать тысяч, и как-нибудь наберу еще семь», — решил я и пошел к старушке как-то вечером. Калитка была заперта на замок. И на следующий день пришел. Никого не было.

Спросил соседей. Сказали, что она уехала в Псков, на похороны сестры, у которой не было детей и никого из родственников, кроме старушки. Соседи не знали точно, когда она вернется, через две недели или через месяц. Она была мне нужна. Я знал, что теперь она поторопится с продажей, и надеялся, что не будет уже торговаться так настойчиво.
Я застал ее на семнадцатый вечер. Выразив соболезнования, ушел — как-то неудобно было говорить в тот день о купле-продаже. Когда я пришел еще через два дня, она в черном платке укладывала вещи.

— Уезжаю я, молодой человек, — сказала она, — уезжаю. И покупатель нашелся, дает двадцать две с половиной. А там у меня есть дом, от сестры остался, она завещала так…
я сказал, что дам ей двадцать три, если хочет — двадцать пять, даже тридцать тысяч.
Она посмотрела удивленно.

— Когда принести деньги? — спросил я прежде, чем она успела произнести слово.

— У тебя же нет денег, я не за тринадцать продаю, ты неправильно понял, — сказал она.

Я дал слово, что завтра в восемь часов утра принесу ей двадцать три тысячи. Она так и уставилась на меня. В ту ночь, не зная ни минуты отдыха, я объездил на такси всех родственников, набрал сумку денег и к девяти часам утра приехал к старушке.

— Значит ты врал, — рассмеялась старушка, — когда говорил, что у тебя нет денег! А я ведь подозревала это. Нехорошо обманывать стариков!

Я улыбнулся ради приличия. У нее оказалось много вещей, которые надо было отправить контейнером: шкафы, диваны, пианино, несколько сотен книг. Она попросила, чтоб я помог ей, сказала, что уступит мне пятьсот рублей из тех денег, которые я заплатил ей за дом. Я не взял их. Мы с ней отправили все вещи, кроме одного чемодана и сумки, которые, сказала старушка, она возьмет с собой. Она, оказалась, плохо видела, и мне пришлось читать ей каждую бумажку, каждую квитанцию. У нее было много писем от сестер, и ее письма к сестрам тоже были, то, которые ей возвращали обратно дети ее умерших сестре. Эти письма она оставила, забрав с собой те, которые были адресованы ей.
Когда со сборами было покончено, она купила билет на вечерний поезд в воскресенье и осталась еще на ночь, чтоб попрощаться с соседями.

Я ходил во дворе купленного мной дома, убирал мусор, сжигал бумаги, наводил порядок. И все это время думал: сказать ей или нет. Хотелось сказать. Но потом думалось: что измениться, если скажу. И все-таки не терпелось, так и тянуло выложить все. Когда жег бумаги, на письме, которое не успело охватить пламя, я заметил слово «чеченцы». Взял письмо. Медленно опускаясь на корточки, начал читать. Долго сидел, охваченный своими мыслями. Потом немного пришел в себя, сел на какое-то бревно, и, непрерывно куря одну сигарету за другой, просидел так до самой ночи.

В воскресенье старушка ходила на кладбище прочатся с мужем.

— Ты пойдешь провожать тетю Марину? — спрашивали меня соседи. — Поезд в десять часов.

Вечером надвинулся небольшой туман и начало моросить. Вокзал был мокрым. Старушка плакала, обнимаясь с бывшими соседями.

— Лучших соседей не найдешь, — говорила она мне, вытирая платком глаза.

Я кивал головой.

Издали, ревя, вытянувшись змеей, громко свистя, прибыл поезд. Толкаясь, потеряв всякое уважение друг к другу, люди разом повалили с вокзала на перрон, таща сумки, громко выкрикивая каждый свое. Старушка тоже побежала вперед, спрашивая у всех четвертый вагон. Бежали и соседи. Я, с чемоданом в руке, шел далеко позади, уже в который раз за сегодня спрашивая себя, сказать ей или нет, споря с собой — зачем говорить, но почему бы и не сказать.

Обняв всех нас, помахав рукой из тамбура, старушка скрылась.

— Душевная женщина была, — сказал один.
— Как хорошо мы жили! — другой.
— Да… жалко… — третий.

Я промолчал. Мне не верилось, что все кончено, и что я ничего не сказал ей и даже не попытался сказать.

Сильно дернувшись с головы состава, вагоны медленно, со стоном, поползли вперед. Мелькнуло два окна. Третье, четвертое, пятое, шестое. Потом все. Мелькая все быстрее и быстрее, искорками огня проскочили они и скрылись. Поезд исчез, а с ним и старушка. Я ничего ей не сказал. В грохоте поездов мне вспомнился мой дедушка. Мне вспомнилось, как печально он смотрел куда-то в небеса и тяжело вздыхал, иногда прикрывая веки. Он видел тогда Чечню. Ее горы, окутывающие их облака, белые от чистоты воздуха, которым они дышат. А может, он вспоминал свой дом, для постройки которого он таскал бревна на быках из самой Сороты и который теперь перешел в мое владение за двадцать три тысячи, а не достался мне по наследству. Как старушке — дом ее сестры.

— Я посадил во дворе три ореховых дерева, — часто говорил дедушка.

Теперь их было только два. У дедушки не было трех пальцев на левой руке, и он хромал на одну ногу. Эти раны ему остались на память после боев с Деникиным в Алхан-Юрте. Он воевал за Советскую власть.

— Ты родился в поезде второго марта, — рассказывал он мне, — когда мы проходили тот страшный путь.

А зачат я был в этом доме. Отсюда нас и погнали тогда. Мать моя умерла весной того же года, когда прибыли в Казахстан, распухшая от голода, поедаемая вшами. Дедушка пошел добывать ей еду и попался с пудом пшеницы, которую он украл в колхозе. Ему дали десять лет.

Нет, старушка не плакала от жалости к людям, которых угоняли в сорок четвертом февральским утром, выглядывая в окно, которое показывала мне. Это был дом моего дедушки. И ее в тот день там не было. А в найденном мною письме старушка писала сестре в Псков: «Дорогая сестра, нам сообщили недобрую весть, чеченцев и ингушей, говорят, отпускают домой. Не знаем теперь, что и делать. Не дай бог, чтоб это оказалось правдой…».

Для нее было недоброй вестью, что меня отпускали домой, на родину, на свою землю, что я могу вернуться в дом своего дедушки.

И все-таки я ничего ей не сказал. Я долго смотрел вслед поезду, на котором она уехала. Стук поезда отдавался у меня в голове, распавшийся на тысячу криков, снежной пылью струился по моим жилам. Стук поезда, умчавшегося когда-то отсюда, по всей длине пути изрыгая из себя на белый снег трупы, трупы, трупы…

Я понял тогда, почему не смог ничего сказать старушке. Ей не нужна была моя боль, и она ее не поняла бы. Тогда ведь многие не понимали. А те, которые понимали, — их было мало, несколько человек. Старушка оказалась не из их числа, что поделаешь. Что поделаешь…


© Муса Бексултанов
© Перевод с чеченского Дадаловой Л.