Лай

Минуло три года, как вайнахов выслали. Люди потихоньку стали оживать, с войны вернулись ветераны, медали на их груди говорили, что они герои. Люди почувствовали, что в комендатуре дали ослабление, устраивались на роботу и обустраивались. Я устроился в шахту добывать уголь, было тяжело, но платили хорошо, плюс давали карточки на хлеб.

Каждый раз, возвращаясь с работы, я видел старика Черси, он всегда сидел, глядя в сторону гор и, перебирая чётки, читал зикр. Шевеля старческими губами, он только и делал, что молился или тихо смотрел, теребя чётки в сторону гор. Про него мало что знали. Говорили, что он многое пережил, и женщины по очереди носили ему кушать из скудных запасов. Старики говорили, что ему сто лет.

Во времена становления советской власти он потерял всю семью. Мне было интересно с ним поговорить, но он слыл нелюдимым, и я не решался. Моё любопытство угнетало меня, но весной сорок восьмого года в шахте случился обвал, и мне передавило ноги. Правая нога была сломана, и я, молодой здоровый парень, остался не удел. Я на костылях, аккуратно ступая левой ногой, передвигался к старику и, стоял, пока он кивком головы не предложить сесть.

Через неделю мы были друзьями. Он учил меня аятам и рассказывал забытые истории нашего народа. Летом я мог передвигаться с костылём. Мы уходили со стариком далеко за село. Я узнал, что он может смеяться, и в один день, я, осмелевший, спросил:
— Ваши, а у тебя были дети?

Он долго смотрел на меня, не мигая своими покрасневшими старческими глазами, в которых стояли слёзы. Стоило ему моргнуть, и они полились бы ручьём.
Я пожалел, что спросил его, как вдруг он заговорил, как будто мне могло надоесть. Он дотрагивался до моего плеча и спрашивал:
— Тебе не надоела моя болтовня?

Я спешил заверить, что нет, и просил рассказать дальше.
— У меня было четверо сыновей, все рослые, как ты. Я в мать пошёл, остался среднего роста, а они в моего отца. Но всё по порядку. Я был старшим в семье, потом шли два брата близнеца и сестра Малика. Сестру отец баловал, а меня с братьями воспитывал в строгости. Однажды весной, мне было лет пятнадцать, отец учил нас аIдатам. Забежала сестра и заверещала:
— Воти, Воти! Там тебя спрашивает один человек.
— Кто это? — Отец встал с нар и вышел из комнаты.
— Не знаю, — ответила сестра, — цхьа боьха хIумнаш йоьхна миск ву-кх.
— Хьан лай ву хьуна — сказал отец, — если мой ангел сказала «миск», значит, отныне его так и зовут.

Во дворе стоял мужик в лохмотьях. На ломаном чеченском он попросил отца принять его.
— Хорошо, — важно ответил отец, — только не забывай, кто ты. Ты понял меня?
— Да, хозяин, я всё понял, — стал кланяться тот.
— Через дорогу выкопай себе землянку. Да, отныне тебя зовут Миск, — сказал отец, а мне и братьям велел дать ему лопаты и помочь.

Мы выкопали метр глубиной и два на два метра в диаметре землянку, и, перетащив всё, что нашли за сараем, сделали крышу. К заходу солнца наш лай имел кров. Через неделю он был уважаемым пастухом.
— Ах, какой молодец этот лай, — говорили старики. — Спасибо, Берз-накъ, что ты принял его, иначе в соседний аул ушел бы.

Отец важно поправлял папаху, и, выставив левую ногу, клал руку на рукоять кинжала:
— Я как увидел его, сразу понял — работяга, — говорил он.

Через месяц лай преобразился: кто дал старую бурку, кто-то ичиги, и, если бы мы не знали, что это лай, считали бы его чеченцем. Каждое утро, когда выгоняли скотину, по очереди давали ему в дорогу с десяток яиц или кусок баранины и горячи сискал. И там, на альпийских лугах, он целый день пас стадо, и к заходу солнца гнал их в аул. Коровы, бычки с лоснящимися и сытыми боками, у коров соски вздувались от молока, и они мычали, предупреждая хозяек, что их срочно надо подоить. Как будто Создатель ответил на дуа пастуха через одну — все коровы отелились двумя телятами. По договору второй телёнок был собственностью пастуха.

К зиме он поднял и утеплил землянку, и пристроил сзади сарай. Обменял телят на овец, и, как говорил, отец не хуже мышки в амбаре, прожил зиму. Но он не терял времени зря. Короткий зимний день в горах он старался подработать везде, где предложат. В ауле все были удивлены, когда он весной выкупил мул старого А1бди. И теперь он гордо восседал на нём, и на рассвете слышно было, как он подгоняет то ли мулла, то ли коров: «Чух — чух».

Летом местные сплетницы стали шептаться, что лай дольше обычного задерживается у ворот старухи Забу. Та рано овдовела, и одна растила дочь. Маржан была, мягко говоря, не красавица:, огромного роста с большой бородавкой у носа. «Наконец сбудется мечта Забу», — шушукались кумушки у родника, — «ведь девка четвертый десяток разменяла уж какую зиму.
— Лай не лай, но мужик хозяйственный — шептала старая Сепият, — я не отказалась бы выйти за него, — и смеялась, показывая гнилые зубы.

Скоро слухи дошли до отца:
— Ишь ты, лай! — качал он головой, — я думал через лет пять Ангелочка за него отдам, а он, дурак, на дочь Забу позарился.
— Воти! — визжала Малика и, топая ногами, убегала к матери.

Всегда молчаливая мать тихо сказала отцу:
— Оставь их. Что она будет делать, когда не станет Забу?
— Иди сюда, мой Ангелочек, — звал отец сестру. — Я тебе самого красивого в горах найду, а этот лай пусть на Маржан женится. Не знает он, что потерял.

Лай понял, что в башне сквозь пальцы смотрят на его чувства, и осенью смело сделал предложение дочери Забу. Свадьба была скромная. Через неделю молодожёны переехали к Забу.
— Ну никак нельзя оставлять маму одну, иначе Миск не нарушил бы обычай гор, — говорила Маржан, сияя от счастья.
— Вы заметили, — шептались кумушки у родника, — у Маржан бородавка разгладилась, — и дружно прыскали от смеха. — А лай еле-еле до подбородка ей достаёт, и в объёме на половину уже, — интересно говорила Сапият и переходила на шёпот, и опять от смеха в ущельях гор стояло эхо. Но все сходились во мнении, что это дружны союз. Всё улеглось, и в ауле не было новостей, но весной все увидели, что молодая невеста ждёт прибавление.

Лай исправно пас скотину, и не отказывался от подработки. С первыми морозами он пригнал в аул скотину и исчез.
— Вот и всё, — судачили кумушки, сидя за прялками, — на белхи уехал наш лай, а Маржан вот уже на сносях.
Но через неделю лай вернулся с мешком гостинцев, а местные сплетницы говорили, что он привёз целую арбу подарков.
Под новый год у лая родился сын. Эта новость так потрясла аул, что до весны только об этом и говорили.
— Ну вылитый Маржан, — шептала Сапият.
И догадайтесь что? Да, да — большущая бородавка у правого крыла ноздри.

Так и жили мы в горах, оторванные от белого света. Шамал сдался в плен, двое братьев отца полегли где-то от рук урусов. В ауле стали забывать, что отец ставленник Имама, но однажды в горах появился отряд, и на сходе вновь выбрали отца старшиной. Теперь мы были подданными России, нам разрешили носить кинжалы, его величество царь всея Руси брал нас под своё крыло, и обещал не давать в обиду. Когда толмач перевёл это, горячие головы хотели без портков их отправить обратно на равнину, но толмач поклялся, что тогда придёт целый полк, а не взвод.