Дети «врагов народа»

Большие ярко синие глаза, румяные пухлые щёки, вьющийся русый чубчик, свисающий до бровей — это мой одноклассник Вовка Золотынцев. Почти ежедневно при любом удобном случае Вовка бывал бит нещадно. Дело даже, скажем, не в зловредности Вовкиного характера. Ни жадиной, ни ябедой, откровенно говоря, Вовка не был. Жадность и склонность к ябедничеству в нашем детском понимании были самыми большими и непростительными пороками. Но били Вовку с завидным постоянством и довольно усердно, особенно девчонки. Стоя на тонких ножках, только-только научившихся ходить после долгой и изнурительной болезни, я со стороны наблюдала за этой процедурой, ставшей почти ритуальной, и ни сколечко мне почему-то Вовку не жалко.

Вовкина бабушка Ольга Ивановна, наша первая учительница, очень строга и требовательна к нам. В наше время слово учителя — закон, его дела, поступки не подлежат обсуждению, тем более не терпят порицания, ни на каком уровне, авторитет непререкаем. Всё так и было, но с одним «но», без одной главной детали — не было незабвенной детской любви к первой учительнице, которую проносишь через всю жизнь.

Ежедневно перед самой большой переменой Ольга Ивановна сажала Вовку за учительский стол, как внучок не упирался, разворачивала свёрток, в котором , как правило, были бутерброд с копчёной колбасой или настоящим сливочным маслом, посыпанном в придачу сахарным песком, и огромное яблоко с румяными как Вовкины щёки боками. И тогда… Короче, не до чистописания нам было. Как-то не лезли в голову «нажимы, волосяные», слоги и слова.

В воздухе буквально повисал запах пышного белого хлеба и колбасы, аромат хрусткого сочного алма-атинского апорта. Наши вечно голодные глаза, помимо нашей воли исподтишка наблюдали за тугими Вовкиными щеками, за которыми исчезает всё это, недоступное нам ещё многие годы, великолепие. Не останавливала даже сама крамольность помыслов, ведь колбаса наверняка была свиной, запретной для мусульманина.

Не могли мы сыну какого-то большого начальника химкомбината вечной сытости простить. А главное, простить массовую пытку белым хлебом с маслом и колбасой. Наш маленький посёлок можно за полчаса обойти. Мальчишки на это тратили и того меньше, поэтому они всегда в курсе всего, что в посёлке происходит. Набрели они как-то на товарном дворе на сваленные в кучу прессованные плитки жёлто-коричневого цвета, сильно пахнущие семечками подсолнечника. Попробовали. Хронически голодные мальчишки пробовали всё, что могло хоть как-то утолить чувство голода. Главное — съедобно. Это была макуха — шелуха от отжатых семечек подсолнуха, дивно пахнущая постным маслом.

Мальчишки, набрав полные запазухи макухи, щедро раздавали её всем. На второй день вся школа с аппетитом грызла ароматные плитки макухи, предназначенные для скота. Макуху, конечно же, куда-то увезли, и кончились наши более или менее сытые дни, но зато и мучиться животами перестали. Через некоторое время вездесущие мальчишки на территории поселкового гаража обнаружили огромную кучу смолы, страшно пахнущую мазутом. Конечно же, смола ни в какое сравнение с макухой не идёт, но жуя её можно было хоть как-то обмануть чувство вечного голода.

В классе в основном дети «врагов народа», спецпереселенцев: чеченцев, ингушей, немцев, балкарцев, корейцев, евреев и даже русских и украинцев, раскулаченных ещё в 30-е годы и депортированных сюда, в Казахстан.

Отношение к нам соответственное. Как я ненавидела слово «спецпереселенец», как стыдилась его! Я готова была провалиться сквозь землю, когда учительница зачитывая список класса очередному проверяющему, после наших фамилий добавляла «спецпереселенец».

Хиленькие косички Ольги Ивановны уложены коронкой на голове, отдавая дань тогдашней моде. Тонкие накрашенные губки всегда брезгливо поджаты, костлявые пальчики так и норовят ухватить за ухо. Но излюбленным приёмом вдалбливания науки в наши непутёвые головы у неё было битьё деревянной линейкой по костяшкам наших пальцев или стриженым головам. А стрижены мы все и мальчишки и девчонки — это один из методов борьбы со вшами, великое множество которых поселялось и в одеждах наших, вплоть до чулок, и в тех же даже постриженных головах. Кусок чёрного хозяйственного мыла в то время был на вес золота.

За год учёбы в первом классе эта линейка так и не вбила в мою голову премудростей русской грамоты. Читать я так и не научилась. Правда, переписывать буквы, слоги, слова я научилась с блеском. По чистописанию у меня «5» — высшая оценка в тогдашней школе.

Панический страх перед Ольгой Ивановной и особенно перед унизительным наказанием при всём классе линейкой, заставляли меня страничку за страничкой заучивать наизусть тексты букваря, которые мне кто-нибудь дома зачитывал. А на уроке, старательно водя пальцем по строчкам, я «читала» заученный текст, о чём Ольга Ивановна даже не догадывалась.

В первом классе я читать так и не научилась. Осилила грамоту только во втором классе, но моя первая учительница тут совсем не причём.

Но всё по порядку. Посёлок наш маленький, соответственно мала и наша семилетняя школа. Всего семь классных комнат, в каждой из которых менее десятка парт и учительский стол, вплотную примыкающий к первой парте.

Обязательный атрибут каждого класса — маленькая печь, которая нещадно чадит, от чего постоянно болят наши, как говорит Ольга Ивановна «безмозглые» головы. А болеть им по большому счёту, по мнению учительницы и повода нет никакого, в силу отсутствия в них тех самых мозгов.

Ближе к концу зимы побеленный потолок становится серым. Глиняный пол от растаявшего снега на обуви, превращается в грязь, печь, которую топят один раз в день, к середине дня совсем остывает.

Зимой в сильные бураны нашу низенькую школу, практически в рост высокого человека, так заносило снегом, что невозможно было открыть дверь. На помощь приходили родители, раскапывали школу, а нас, привязав одеялами или огромными платками к спинам, разносили по домам.

В школе не было учительской комнаты, но зато была крохотная комнатка, которая школьной библиотекой именовалась. Несколько не крашенных самодельных стеллажей, стол и стул библиотекаря Иды Гавриловны. Её любили все, от учеников до единственной школьной уборщицы довольно суровой тёти Капы. Ида Гавриловна — молодая девушка, передвигается с трудом — последствия детского церебрального паралича. При всём при том она очень жизнерадостный и отзывчивый человек. Наверное, она была бы прекрасным педагогом.

Ида Гавриловна не просто выдавала и принимала книги, а обязательно беседовала с каждым о прочитанном, рассматривая вместе с нами иллюстрации. Вместе с нами заразительно смеялась над проделками наивного и потешного Буратино, неудачливым и коварным Карабасом-Барабасом.

Как и все второклассники, я тоже записана в библиотеку. Регулярно беру книги, но только с картинками, просмотрев иллюстрации, с тяжелым сердцем возвращаю их в библиотеку исправно. Ах, как бы мне хотелось узнать, отчего так безутешно плачет на огромном камне девочка с прекрасной косой у заросшего пруда, куда устремились гуси-лебеди с мальчиком по голубому небу, что за странная дружба между хитрющей лисой и бравым, глуповатым петушком.

Будучи человеком наблюдательным и чутким, библиотекарь первая заметила, что я совсем не умею читать, а, будучи к тому же ещё и человеком тактичным, предпочла об этом не говорить даже со мной, а потихонечку начала учить меня читать, проявляя при этом завидное терпение и настойчивость.

Зная все буквы, я никак не могла заставить их складываться в слоги и слова. Не могла понять, и всё тут, как это буквы «эм» и «а» образуют слог «ма», у меня, почему-то «эма» получалось; а буквы «эр» и «а» — слог «ра», а у меня — «эра». Спросить об этом у Ольги Ивановны у меня, разумеется, язык не поворачивался, не хватает духу. Брызгая слюной, пробуравливая злыми бесцветными глазками насквозь, она заорала бы:
— До сих пор не поняла, тупица, безмозглая!

Именно Иде Гавриловне я обязана тем, что научилась читать. И не только. Ей одной обязана я тем, что передо мной открылся удивительный мир маленького Мука, Буратино, Гавроша, Тома Сойера, Давида Коперфильда. К четвёртому классу я перечитала все книги школьной библиотеки, и, щедрая душа — Ида Гавриловна, приносила мне книги из своей домашней библиотеки.

На всю жизнь я запомнила строчки прочитанные мной самостоятельно. Однажды, придя в библиотеку, в ожидании, когда Ида Гавриловна освободится, я рассматриваю портреты на стенах. Велико у меня желание научиться читать, проникнуть в другой пока не известный мне книжный мир.

Повзрослев, я поглощала такое количество книг, что дня не хватало. Ночи напролёт, тайком от родителей, с фонариком под одеялом, я уходила в мир Диккенса и Дюма, Пушкина и Толстого, плача и смеясь, растрачивая душевные силы, на никому не нужные сопереживания героям романов. Это я теперь понимаю, что книжный мир, выдуманный поэтами и писателями, ничего общего с жизнью не имеет.

Так вот, Ида Гавриловна занята. От нечего делать я рассматриваю портреты на стенах, пытаюсь прочитать тексты под ними, перелистываю довольно толстую книгу на столе. И вдруг неожиданно для себя и для Иды Гавриловны, разумеется, чётко и громко прочитала:


Итак, первым прочитанным мной самостоятельно произведением, стал отрывок из поэмы Лермонтова «Мцыри», о пленённом свободолюбивом горском мальчике, тоскующем по родному дому, родине и свободе, так же как и мы, дети гор, выброшенные в эти безжизненные холодные казахстанские степи.


© Журнал «Нана», февраль 2007 года