Он был прост...

Он был прост, прост настолько, насколько можно быть простым. Но в Оксфорде, где он уже третий год изучал науку юриспруденции, о нём можно было услышать и на лекции в аудитории, и на газоне в перемену, и в кафе за чаем. На сетевых форумах оксфордского сообщества, на "тусовочных" сайтах русской общины Англии - всюду только и задавались вопросом об этом "чеченце, одетом у Боатенга". Он вызывал острый интерес, его общества жаждали все: от чопорных профессоров до снобов-студентов (и, конечно же, студенток).

Она была скромна, скромна настолько, насколько можно быть скромной. И в Баксвуде, где они с братом учились уже пятый год, кое-кто мог не знать её по имени, но каждый знал, что она — чеченка. Будучи любимой сестрой и дочерью, она состояла в ряду частых гостей Хэрродса и других лучших мест Лондона. Но никто и никогда не видел её в одеянии, которое нарушало бы традицию мусульманской скромности, как никто никогда не видел, чтобы она дальше приветствия говорила с кем-либо из одноклассников. За это подружки дразнили её «Гуччи-исламисткой», звали «Чеченской Святой Марией» или окликали именем «ИвСенХиджаб». Она только улыбалась. И училась на все «A», и читала наизусть Шекспира, и заменяла учителей на уроках в младших классах.

Он впервые увидел её в зале ожидания лондонского Хитроу. Не могущий отвести от неё глаз, он сказал себе: "Просто эта "бусулба йиш" не такая, как все арабки, вот я и обратил на неё столько внимания, пойду дальше..." - и зашёл в какой-то из магазинчиков "дьютифри". Дошёл до прилавка с галстуками-бабочками, взял одну и начал разглядывать тыльные швы на предмет изъяна. Минут через пять он вспомнил, что ненавидит бабочки в общем, и что ему нет никакого дела до качества исполнения этой, в частности. Он улыбнулся и решил, что лучше ему успокоить себя знакомством с девушкой, что бы потом ни случилось.

Она сидела на лавочке в ожидании отлучившегося брата, мечтая о минуте, когда снова увидит своих родителей. Вот-вот должны были объявить посадку, и она начала на пальцах перебирать всех друзей и родных, чтобы потом сопоставить получившееся число с количеством купленных подарков. Она несколько раз сбивалась со счёту, сжимала ручки в кулаки и, смешно нервничая, колотила себя по коленям. Наконец появился брат, она встала навстречу и в тот момент, когда уже хотела выговорить приветствие, увидела приближающегося незнакомца.

Он лишь перед самым вступительным комплементом увидел приближающегося земляка (они познакомились в прошлом году на очередном "свидании по-чеченски" с очередными английскими "гангстаз"). "Опередили..." - подумал он и, улыбнувшись, повернул навстречу старому знакомому. "Ассалам алейкум, я знал, что ни один чеченец не сможет пройти мимой такой красоты!" - прокричал он в приветствие. А в ответ услышал смешливое: "Ва алейкум ассалам... Какой красоты, сан ваша?"

Она поняла, о чём речь, и так растерялась, так испугалась продолжения этого диалога, что в отчаянии затаила дыхание.

Он недаром был "Человеком Оксфорда": живо смекнул, что к чему. Взглянув на пакет в руках парня, он указал на него глазами: "Этих часов!"
"Ах, да... это... это для отца..." - ответил тот. И они разговорились. Прошли полчаса ностальгии и несколько минут взаимной прощальной вежливости, брат с сестрой удалились на посадку, а наш герой запрыгал на месте от восторга: "Она чеченка! Че-чен-ка! Как же... как бы..."

Она шла за братом, искренне пытаясь выбросить незнакомца из мыслей. Мнительная таможня осталась позади, промелькнули многочисленные неоны реклам, запахло самолётной прохладой, уже стюардесса улыбнулась во все тридцать два, какая-то девушка попросила одолжить ей телефон, кто-то недовольный зашумел в хвосте самолёта... Всё было обычным, кроме одной навязчивой мысли, кроме неё одной...

Он тоже сидел в своём самолёте и тоже думал о ней. Держа перед глазами телефон, он приговаривал: "You got to, you have to, you must, come on..." И телефон зазвонил. Его сердце вздрогнуло, он аккуратно, словно держал в руках великую ценность, нажал клавишу телефона, сохранил высветившийся номер и заулыбался, почти как стюардесса "Бритиш Эйрвэйз". "Вы так ждали звонка и не ответите?" - спросила соседка. "Не-а!" - весело вскрикнул он, записал номер ещё на клочок бумаги и только тогда перевёл дыхание.

Она глядела на дождь за бортом и шептала наученный мамой "Субхьаналлези". "Спасибо, вы мне очень помогли," - девушка, одолжившая телефон, протянула его обратно. "Не за что..." - и наша героиня грустно закрыла глаза. Она чувствовала, будто рассталась с очень близким, родным человеком, а в самом деле даже не знала его имени.

Он, оказавшись на земле, первым делом схватился за телефон. Он сидел в холле гостиницы и неустанно набирал номер, но слышал в трубку лишь гнусавый голос "мадам-недоступности". Он набирал снова и снова. Ни пляжи Капри, ни яхты, ни солнце Адриатики уже не беспокоили его. Он готов был отдать всё за один телефонный разговор с ней.

Она сидела в обнимку с матерью и рассказывала об очередном семестре в Англии. "Я так соскучилась!" - повторяла она через слово, и на каждое такое повторение мать отвечала новой слезой.

Он проснулся с первыми солнечными бликами, умылся и... взялся за телефон. На том конце раздались гудки и он замер, будто слушал барабанную дробь в номере эквилибристов.


- Да? - ответила она.

- Что "да"? Я уже сутки набираю твой номер... - просмеялся он.

- Простите, вы, должно быть, ошиблись.

- Iуьйре дика хуьлда хьан... - сказал он почти шёпотом.


Она замолчала почти на минуту, а потом еле вымолвила: "Дал... Далла везийла..." Ей не нужно было представления, она узнала его, она всё поняла.

Они, оба в восторге, проговорили несколько часов, впрочем любое конечное время показалось бы им ничтожным. Никто из двоих не взялся бы прощаться, но своё слово сказала бессердечная электронная техника.


- Я пойду? - сказала она.

- Эх, кабы я мог помешать этому... - выдохнул он, шутя. (Но ни в какой шутке не найти было столькую долю искренности, как в этой).

- Марша 1айла хьо.

- Марша 1е а ховра ву, Дала мукълахь, кестачу заманчохь, - он улыбнулся, - 1а дика йойла хьан.


Он отложил телефон, подошёл к окну, за которым было лишь море, и с криком радости прыгнул в воду.

Она, будучи человеком особенной природы, не могла позволить себе такой экспрессии. Да и моря рядом не было. Поэтому она лишь глубоко вздохнула и прикрыла лицо руками.

Он доплыл до пирса и прямо в мокрой одежде подбежал к "белл-кэптану" в лобби гостиницы: "Мне нужен ближайший самолёт на Москву!" Через два дня он уже сидел в холле московского "Кемпински" и оттуда разговаривал с ней. Улыбка не сходила с его (в прошлом нарочито серьёзного) лица.

Они встретились вечером на чьём-то свадебном празднестве. Встретились лишь взорами, на великом расстоянии. Он сиял глазами, она отводила свои и потерянно оборачивалась к матери. Но затем снова искала его через всю залу, находила и вновь опускала глаза. И не было волненья, слаще этого, и не было другого столь приятного страха.

Она всю ночь томилась переполненной душой и ни на мгновенье не сомкнула глаз. Утром, собираясь сообщить матери о новости в своей жизни, она зашла в родительскую спальню. «Мама…» - вымолвила она и только решилась продолжить, как резкая, острая боль пронзила её сердце. Она схватилась за грудь и присела.

Он весь день безответно набирал её номер. «Что же это… почему?» - он не находил себе места, - «Неужели я оступился где-нибудь, неужели какой-нибудь жест мой оказался лишним?» Не в силах успокоиться, он пешком вышел в город. Холод был не таким, как вчера: он не обжигал кожу, не пел метелью – он просто был, потерянно и тоскливо, будто брат по несчастью нашего молодого героя.

Она лишь ночью пришла в себя: открыв глаза, увидела мать, спящую в незнакомом кресле, огляделась вокруг и поняла, что оказалась в больнице. В полдень другого дня её уже отпустили домой. Она ехала в машине с братом и матерью, которая всю дорогу плакала. «Не беспокойся, мам,» - сказала она, - «просто я плохо спала вчера!» - и поглядела в водительское зеркало. Впервые за всю жизнь она видела слезы в глазах старшего брата. "Тебе не идёт," - сказала она и показала ему язык, а потом отвернулась в окно и сама заплакала.

Он сидел у камина в гостиничном номере и проигрывал в памяти всю недолгую историю их знакомства. Вдруг звонкий сигнал телефона прервал мелодию пламени, и он ринулся к кровати: "One message received". Он, затаив дыхание, нажал клавишу и взглянул на экран: "Напоминаем вам, что срок оплаты следующего счета..." "Да что же такое!" - он уже собрался швырнуть телефон в окно, но треск камина привёл его в спокойное чувство.

Она уже в который раз набирала ему сообщения и стирала их. Она начинала и с привета, и с прощания, и со знака закрывающей скобки, но ничто не могло описать её чувств. Несколько минут она сидела неподвижно, точно фигура отчаяния, и уже думала выключить телефон, но к месту раздался звонок. Она, так желавшая этого звука и так боявшаяся его, решила ответить твердым, жизнерадостным "да!", ответить так, чтобы он ничего даже не заподозрил. Но, услышав его голос, она смогла только тихо заплакать... Не от физической страшной боли, а от душевной, безысходной муки, покатились слёзы по щекам её.


- Что с тобой? Почему ты плачешь? – услышала она.

- Я не плачу.

- Скажи, что случилось? – (из всех звуков мира самым ненавистным ему был этот плач) он не находил себе места.

- Я… ничего особенного, честно, просто я приболела. И ещё я целый день не слышала тебя… – она впервые позволила себе такую искренность.

- Но… Я звонил тебе. Много раз, весь день, всю ночь… Я уже не знал, что думать. Ты простыла? Что с тобой?

- Не знаю, я была в больнице. С мамой… С братом.

- Но…

- Полгода, - она прервала его, - полгода.

- Что полгода?

- Столько времени ещё работать моему сердцу.

- О чём ты? Послушай…

- Представляешь, каково это, полгода беспрерывно работать… бедное сердце… - она улыбнулась, - Мне надо идти, пока! – раздались гудки.


Он боялся понять её слова. «Не может быть,» - думал он, - «Только не она…»

Она пришла к матери, не помнившей себя от горя: «Мама, помнишь бумагу, которую ты дала мне в аэропорту, перед последним вылетом? Я всё выучила». Мать вопрошающе взглянула на неё и в ответ услышала: «Инна лиЛлах1и ва инна иЛайх1и ражи1ун».

Он многажды набирал её номер, но не решался звонить. (Как же они походили друг на друга!) Он сильнее прежнего желал её голоса, но боялся неосторожно поранить её. И себя. И всё же, после долгих терзаний, он позвонил.

Она рассказывала о нём матери. Рассказывала так, что слабое сердечко её забыло о недуге и билось чаще и рьянее обычного. Мать обняла её и снова заплакала: «Как бы я хотела подарить тебе своё сердце, маленькая…» В это самое время зазвонил телефон. «Пойди, возьми,» - сказала мать, - «Иди». И она пошла.


- Здравствуй, - прокричал он, - ты слышишь меня?

- Слышу, но, если ты будешь так кричать, могу и оглохнуть, - сказала она.


Он хотел улыбнуться, но не смог:


- Я должен увидеться с тобой.

- Зачем это? – спросила она, утирая слезу.

- Чтобы мне продолжить дышать…

- Я не смогу, прости меня, я не могу. Ты ведь знаешь, я не могу… Ты ступай своей дорогой, а я буду жить своей. О, Аллах… - она снова заплакала.

- Это будет величайшей из милостынь истории, выйди ко мне, и пусть возблагодарит тебя Аллах. Я буду через четверть часа.

- Но как? Как..? – её было еле слышно. Тут мать, стоявшая за дверью, зашла в комнату: «Скажи, что придёшь».



Он оставил машину в самом начале улицы и, укутавшись в ворот пальто, зашагал к нужному дому. Он перебрал все вероятности предстоящих событий, имел настоящий план действий и потому шёл решительной поступью.

Она спустилась во двор, у самого подъезда увидела его и чуть не побежала обратно. Нет, она не помнила о боли, о времени, о жизни – просто ей было стыдно. Стыдно за горе, которое случилось по её вине (будто не с ней оно случилось), стыдно за чувства, которые она позволила себе, и за то стыдно, что она собиралась сделать.


- Будь благословен этот вечер, - сказал он, приближаясь.

- Для благословенного времени он слишком холоден, - ответила она, играя сарказм.

- Сам Фаренгейт не знал температуры, которая смогла бы в этот час мне сердце охладить.

- Или вернуть моё, бессильное, к жизни, чтобы тебе его отдать… - прошептала она неслышно.

- Прости? - спросил он.

- Я сказала, что даже Цельсий не знал такого жара, который смог бы растопить лёд моей груди! – громко, грубо отрезала она.

- Ты ли говоришь со мной?

- У меня недостаточно времени, чтобы тратить его на риторику, - сказала она, - счастливо оставаться, – обернулась и пошла к двери.

- Твоё усердие напрасно. Аллах создал тебя подобной прекрасному ангелу, но лишил умения лгать… - он глядел на неё широко открытыми, чуть влажными (от холода ль?) глазами.

- Пожалуйста, - заплакала она, - не надо, отпусти меня…

- Пожалуйста, - ответил он, - пойди со мной! Через пару часов здесь будут старики, всё будет хорошо, уйдём же! ...Или я ошибся в твоём чувстве?

- Да, ты ошибся!

- Значит, нет в твоём сердце ничего для меня?

- Всё в моём сердце – твоё, но сердце это никчёмно. У него есть любовь, но нет времени для любви. А разве что-то может быть вне часов и минут? – она перестала плакать, собралась и сказала прямые слова, – Я не могу несколькими месяцами себя испортить тебе целую жизнь.

- За каждый твой час я готов отдать вечность. Перестань жалеть: меня, себя, время! Carpe diem! Только Создателю ведомы истинные сроки… - и он протянул ей руку.


Она сказала «нет».

Он стиснул зубы и сжал в кулак протянутую руку.

Она побежала вверх по лестнице. «Как тебе легко,» - думала она, еле переводя дыхание, - «Вечность за час! Какова щедрость! Я бы за миг с тобой отдала тысячу жизней… Просто ты не знаешь, каково это, когда нечего отдавать…» Она закрыла за собой дверь и стояла недвижно. Мать её всё время стояла у окна, глядела вниз и беззвучно рыдала. «Мама, я сказала ему, что…» - «Я знаю, что ты сказала, знаю… Бог подарил мне волшебную дочь…»

Он узнал, что значит безысходность. Впервые в жизни он не мог ответить на вопрос: «Как быть?» Он вынул из внутреннего кармана два билета на недолюбленный Капри и разорвал их в клочья: «Это вы должны были согреть мою грудь, а не она вас!»

Она, бледная от голода и бессонницы, пыталась улыбаться: для мамы, для папы, для брата. (Днём она сияла улыбкой, а ночью втайне заливалась слезами, так же, как её милая мама. И каждая из них думала, что обманывает другую.) Как-то утром позвонили в дверь, она открыла и увидела перед собой тысячу розовых тюльпанов, курьер протянул письмо и удалился. Брат, стоявший за её спиной, в искреннем недоумении начал открывать конверт. Она готова была провалиться сквозь землю, прежде чем брат прочитал бы письмо… «Happy birthday, ms.Gucci :p » - прочитал он, - «Ох, это тебе, твои дурочки-одноклассницы». Она вздохнула с облегченьем и перенесла цветы к себе. Из предпоследнего ведра выглянул ещё один конверт. Она ждала этого, догадывалась и потому не удивилась ни чуть. Она просто раскрыла письмо:

«Ещё утром я думал украсть тебя. Видит Аллах, если бы не твоя святая мать (между прочим, я слышал её слова и знаю, кому обязан той встречей), если бы не ваши с ней узы, и если бы я уверен был в твоём желании, ничто не остановило бы меня. Но теперь я смирен, я готов «оставить тебя на твоём пути», готов выбрать себе другой, пусть и не представляю его пока.

Я убираюсь в Оксфорд. Впервые еду через Гэтвик: Хитроу теперь невыносим. Я уезжаю с тяжёлой душой, но лёгкой совестью, ведь я ради тебя пожертвовал тем, что не отдал бы никому и ни за что тем, что дороже моей жизни. Я пожертвовал тобой.

Твой подарок в ведре с одним белым тюльпаном. Моя глупая попытка оставить след.

Не думай, что в ожидании смерти великая мука. Уверяю: много сложнее, когда нечего ждать от жизни. Молю Всемогущего Аллаха о добром здоровье для тебя, а для себя – о терпении, которое так нужно мне.

Оставайся с миром, и пусть благословение Господне не покидает тебя, как не покидают мои мысли…»


Он собрал багаж, оплатил гостиничные счета и сел в такси: «Домодедово!» Он не мог уже различать чувств, не мог больше управлять мыслью, он просто глядел через окно на снежную белую бурю. Не удержи он, вопреки обычаю, всех чувств внутри себя, земля содрогнулась бы от крика.

Она достала из ведра коробку, а из коробки – белого цвета браслет, на внутренней стороне которого были выбиты слова: «Этот вечер всё же был благословен». Она изо всех сил сжала браслет в руке и больше никогда не отпускала его.


Они были настолько счастливы, насколько можно быть счастливыми, и настолько несчастны, насколько это возможно. Они любили так, как возможно и невозможно любить. Любили так, как никто никогда не любил.