Халид Ошаев — «Чайра»

В яркое весеннее утро рейсовый автобус остановился на маленькой площади горного районного села Советское (1).

Торопливо хватая ручную поклажу, пассажиры высыпали из машины. Последним из нее вышел высокого роста, широкоплечий, темноволосый парень в телогрейке, кирзовых сапогах и в небрежно надетой на голову старенькой кепке.

Пассажир поставил на землю маленький чемоданчик, снял кепку, поправил упрямые пряди волос и внимательно оглядел окрестные горы, щедро залитые лучами весеннего солнца. Радость разлилась по лицу молодого человека. Потом он оглядел дома, тесно обступившие площадь, немного постоял в задумчивости и, взяв в руку чемоданчик, решительно зашагал к крутому спуску в южной части села. Внизу по камням резво струилась маленькая речка Верди-Ахк. Перед спуском парень снова оглядел горы.

Он был на Родине!

Здесь ему было все знакомо: и серые, навеки застывшие утесы, и леса, подернутые голубовато-сизой дымкой, и тесное ущелье с глухо шумевшей рекой Аргун, и бодрящие запахи альпийских лугов, приносимые дуновением ветра с отрогов гор, разлегшихся широко раскинув плечи. Он не был здесь уже одиннадцать лет.

Жил Магомет (так звали парня) в Караганде и работал шахтером. Давно лелеял он мечту побывать в местах, где протекло его детство. Да и старый отец Даду не раз говорил ему:

— Сын мой, стар я уже… Жить осталось, видимо, немного. Поезжай в наш аул. Хоть ты посмотри — что там? И расскажешь мне…

И пока небо не очистилось от сумрачного полога туч, он не мог осуществить свою мечту. А теперь он здесь…

Аул Верхний Чиннах, куда ему предстояло идти, находился глубоко в горах. Магомет спустился к речке, перешел ее по зыбкому мостику и вступил в тесное ущелье реки Аргун. Дорога пошла карнизом по отвесной скале.

Знакомые картины всплывали перед его взором: то неожиданно встретится знакомый выступ скалы, то родничок с водой, чистой, как слеза, то в зарослях кизильника покажется маленькая полянка, где он когда-то ночевал с отцом, отправляясь на плоскость за кукурузой.

Жадно вдыхал Магомет воздух, чистый воздух родных гор. Вспоминая детство, он озорно бросал камни туда, где глубоко внизу бурлил и бешено бился о каменную твердь белопенный Аргун.

У каждого родничка Магомет останавливался и, совсем не чувствуя жажды, выпивал пригоршней глоток воды.

Иногда с обочины на дорогу нависала алыча. Магомет рвал совсем еще зеленые завязи и, морщась от горечи неокрепшего ядра плода и кислоты околоплодной мякоти, с наслаждением жевал и ел их.

Пролегавшая карнизом дорога кончилась. С юга из Чиннахойской теснины потянуло холодом. Магомет взглянул налево. В Гучумкалинском ущелье, как и одиннадцать лет назад, высилась старинная стройная боевая башня. Вот и мрачная теснина. Сдавленная в могучих объятьях, где-то внизу металась и билась река.

На правом берегу ее, под нависшей каменной скалой, прилепилась другая башня. Когда-то в осеннюю пору, в мелководье, Магомет с мальчишками по узкой кромке берега с трудом добирались до нее в надежде найти несметный клад, который, по преданиям, был зарыт в ней. Кладов мальчишки не нашли, но Магомет хорошо помнил, как дед больно отхлестал его хворостинкой, чтобы не повторял опасных поисков сокровищ.

Ущелье разделилось. Открылась широкая Чиннахойская котловина. Справа на выступе скалы гордо высилась третья башня. Все было так же, как одиннадцать лет назад…

Встретился пастух-хевсур, гнавший перед собой десяток овец. Хевсур внимательно оглядел путника.

— Гамарджоба, — приветствовал он встреченного по-грузински.
— Гагимаржос, — ответил Магомет.

Остановились и пожали друг другу руки.

— Ты чеченец? — спросил хевсур по-чеченски.
— Да, я чеченец.
— Издалека путь держишь?
— Из Казахстана. Сам я с этих мест.
— Очень хорошо,- сказал хевсур. — Где же твой аул?
— На той стороне реки. Аул Верхний Чиннах, — Магомет показал туда рукой.
— Аула этого уже нет. Там давно никто не живет.

Магомет опустил голову. Еще в Казахстане он слышал, что его аула не существует. До встречи с хевсуром у него еще теплилась надежда, что аул еще цел.

Хевсур и Магомет перешли реку по узкому мосту. По берегу раскинулся Нижний Чиннах. Здесь ничего за десяток лет не изменилось.

Хевсур показал свое жилище. Подошли к ним и другие. Здоровались с Магометом, расспрашивали о жизни в Казахстане и каждый приглашал к себе. Магомет поблагодарил хевсуров и отправился дальше.

До родного аула было близко. Сдерживая в груди радостное волнение, Магомет почти бежал по знакомой, давно нехоженой тропе. Поднялся на маленький перевал. На другой стороне ложбины, на скалистом пригорке, лепился его аул: десяток горских саклей. Стены еще стояли. Не видно ни дыма, ни человеческой души. Кругом — тишина…

Магомет спустился в лощину, перешел ручеек, шагнув через хорошо знакомый ему камень. Вдруг навстречу к нему понеслись с громким лаем три овчарки. «Значит,., кто-то здесь еще живет»,- подумал Магомет. Остановился. Не переставая лаять, на некотором расстоянии приостановились и собаки. Одна из собак была вся черная, лохматая… Что-то знакомое… Неожиданно, словно искра, мелькнула мысль: «Да ведь это же наша Чайра!»

«Чайра… Чайра!»

Черная собака сразу перестала лаять. Присела, высоко подняв голову.

«Чайра… Чайра…»

Собака взвизгнула, замахала хвостом, легла на землю и, не сводя глаз, смотрела на человека. Другие две собаки перестали лаять.

«Чайра… Садола!» (2)

Жалобно скуля, подвывая и как бы плача, собака на брюхе поползла к человеку.
«Чайра… Ты жива еще?»

Собака поползла быстрее, вскочила и со всех ног бросилась к Магомету. Лизала ему руки, ноги, лаяла, каталась по земле, потом поднялась, закинула ему на плечи передние лапы, пытаясь лизнуть в лицо.

На глаза Магомета навернулись слезы. Крепко, как человека, обнял он собаку. «Чайра… Старая Чайра… Бедная ты моя».

Другие две собаки легли. Молча издали наблюдали они за происходящим.
«Голодная ты, Чайра? Голодная…»

Магомет открыл чемоданчик, вынул из него буханку хлеба и дал ей половину. Потом почмокал губами и бросил два куска другим собакам.

Чайра с жадностью ела хлеб, время от времени посматривая на Магомета. Сел закусить и он сам.

«Ну, пойдем, Чайра. Посмотрим, что стало с нашим домом»,- сказал Магомет, когда собака, кончив есть, поднялась и стала искать крошки.

В сопровождении Чайры он поднялся в аул. Две другие собаки шли за ними. Долго ходил он между знакомыми стенами домов. У всех саклей крыши обрушились. Каменные стены стояли незыблемо, но сиротливо. Все деревянные части были унесены.

Места, где сваливали навоз скотной базы, закоулки во дворах густо заросли глухой крапивой, черной бузиной и лопухами.

Магомет подошел к стенам своей сакли. Внутри все заросло высоким бурьяном. «Сделаю отцу приятное. Переночую здесь»,- решил Магомет. В одном углу он убрал обрушившийся с кровли камень, повырывал сорняки и устроил себе ложе. Чайра крутилась тут же.

«Надо собак хоть раз мясом накормить»,- подумал Магомет. Выйдя из сакли, он направился в Нижний Чиннах. Чайра шла рядом. Две другие собаки следовали за ними на некотором расстоянии. По мере приближения к аулу Нижний Чиннах Чайра стала испытывать беспокойство. Она останавливалась, заглядывала Магомету в глаза, подбегала к следовавшим за ними двум другим собакам, опять нагоняла своего хозяина и снова останавливалась.

Когда подошли к аулу на полкилометра, следовавшие позади собаки остановились. Чайра подбежала к ним. Магомет ласково подзывал ее. Собака взвизгивала, бегала на месте, но к аулу не шла. «Они боятся людей», — подумал Магомет и направился в аул один. При посредстве своего знакомого хевсура он купил у чабана тушку козленка.

— Как думаешь, — спросил он хевсура, — почему эти собаки боятся людей?
— Эти собаки без хозяев. Люди думали, что они бешеные и стреляли их. А сейчас они боятся людей.
— А чем же они питаются все-таки?
— Охотой живут. Диких коз здесь развелось — целыми отарами ходят.

Магомет поблагодарил хевсура и ушел. Собаки встретили его без лая, а Чайра сразу подбежала к нему. Придя в свой аул, Магомет разделил куски мяса между собаками.

Уже темнело. Магомет набрал хвороста и развел у своего ложа костер. Стал жарить себе шашлык. Чайра лежала тут же, заканчивая свою долю мяса.

Поужинав, Магомет лег у костра. Засыпая, он решил, что обязательно увезет с собой Чайру в Казахстан.

То-то ей рад будет Даду!


Магомет проснулся рано, когда солнце еще только-только начало золотить самые высокие вершины окрестных гор. В Чиннахойской котловине еще лежал предутренний туман и полумрак. Магомет покормил собак кусками оставшегося мяса, разжег костер, поджарил себе на прутике шашлык, поел и приготовился в обратный путь. Еще раз обошел руины аула, задумчиво постоял возле стен родной сакли и двинулся.

Чайра шла рядом. Две другие собаки неотступно следовали за ними на расстоянии. Магомет пошел к мосту ближней дорогой, оставляя Нижний Чиннах в стороне. Намерение взять с собой Чайру в Казахстан в нем окрепло: в поезде можно было везти собаку в наморднике.

Но как только он приблизился к мосту, собака стала выражать сильное беспокойство. Следовавшие за ними остановились. Остановилась и Чайра.
Магомет стал ее звать, ласкать, тянуть на мост — собака не шла. «Может быть, боится?»

Он взял собаку в охапку и понес через мост. На руках Чайра вела себя спокойно. Но как только он опустил ее на землю, в несколько прыжков она перебежала мост.

«Чайра… Чайра… Садола…»

Чайра скулила, бегала по берегу, но на мост не шла. Магомет перешел на другую сторону реки и стал гладить собаку.

«Что же, Чайра? Не хочешь родные места покинуть?.. Не хочешь… Придется тебя оставить…» Потрепав собаку за уши, Магомет вновь перешел мост,

постоял немного и, махнув на прощанье рукой, пошел по дороге. И вдруг словно чем-то острым резануло его по сердцу.

Чайра завыла: «У-уо-ы-й…»

Вой подхватили две другие собаки. Магомет не выдержал. Перебежал через мост и обнял Чайру.

«Чайра… Бедная Чайра…» — заглянул ей в глаза.

Из мутных серых глаз собаки лились слезы. Только сейчас заметил Магомет, как стара была Чайра, только что ластившаяся у его ног, как щенок. Ей было уже пятнадцать лет. Магомет заплакал.

«Чайра… Чайра… Какая же ты старая…»

Долго сидел человек, крепко прижимая к груди собаку. Но надо идти…

«Прощай, Чайра…»

Магомет вновь потрепал собаку за длинные, вислые уши и пошел к ущелью, не поднимая головы и не оглядываясь, роняя на дорожную пыль горячие слезы.

И опять завыла Чайра: «У-у-о-ы-й…»

Вслед завыли другие две. И до самой теснины ущелья, заглушая утренний шум реки, несся вслед Магомету жалобный вой одичалых собак.


Прошло два года. В яркий день ранней весны пассажирский поезд привез старого Даду в родные места. С ним были сын Магомет, невестка Айна и внучек Али.

Родина!.. Есть ли более задушевное, теплое и радостное слово, чем слово «Родина»?

Даду спустился со ступенек вагона, опьяненный сознанием, что он вновь дома. Сразу окинул он взором голубеющие дали и в сизой дымке увидел родные горы. Они грезились ему в снах, увидеть их наяву мечтал он все эти долгие годы. И вот мечты его сбылись…

Он не видел ни города, куда привез его поезд, ни станции, ни снующих на перроне людей. Как зачарованный смотрел он на юг, на грядку гор, за ко-

торыми лежал его аул. Слезы радости полились по его морщинистому лицу. Пока Магомет выносил из вагона вещи, губы старика шептали молитвы благодарности тем людям в далекой Москве, которые осуществили его заветные думы.

С тех пор, как Даду узнал, что жива старая Чайра, тоска его по родным местам превратилась в болезнь. Даду считал месяцы, недели, дни, когда он, наконец, уедет на Кавказ. Он таил надежду увидеть собаку, словно она была близкий человек, с которым судьба разлучила его на долгие годы. И когда Магомет предложил отцу остаться в городе на несколько дней и дождаться прибытия контейнера с домашними вещами, Даду решительно запротестовал и потребовал нанять автомашину, сколько бы это ни стоило, и немедленно ехать в Чиннах. Магомет понимал чувства отца. Он и сам горячо желал поскорее попасть в горы. И обоих их беспокоила мысль: а застанут ли они Чайру в живых?

Наняли машину до моста аула Чиннах и поехали. После полудня прибыли. Расчитавшись с шофером, Магомет предложил отцу пойти в Нижний Чиннах и воспользоваться гостеприимством знакомого хевсура. Надо было также сообщить в сельсовет о своем прибытии. Намерение старика взглянуть на родное пепелище было настолько сильно, что он не пожелал идти в Нижний Чиннах и сразу направился к Верхнему аулу. Магомет с женой и сыном, кое-как забрав вещи, пошли в Нижний Чиннах. Старый Даду шел в свой аул легкими бодрыми шагами. Радость распирала грудь. Хотелось кричать, петь и плясать. «Сейчас увижу Чайру… Узнает ли?» — мелькнуло в голове старика. Потом с тревогой подумал:

«А жива ли она?»

Вот и пригорок. Здесь Даду в последний раз оглянулся на аул, когда тринадцать лет назад покинул родное гнездо и ехал куда-то в неведомую даль. «Вот и аул. Как здесь все заросло!.. А Чайры нет».

Среди руин стояла необычайная тишина…

Ничего живого. Только раз мелькнула хвостом серая ящерка и скрылась в камнях.

После громад карагандинских домов сакли с обрушенными крышами показались старому Даду совсем-совсем низкими. Но каждый камень старику здесь был знаком. Роями всплывали в памяти воспоминания далекого детства.

Даду подошел к стенам своего дома. «О, Аллах, продли жизнь тех, которые вернули меня на землю предков!» -воскликнул старик. Ноги его согнулись в коленях, и он упал ничком. Плача от радости, он стал целовать землю… Зашел в саклю, где два года назад ночевал его сын. В одном углу сохранились остатки костра.

«Где же Чайра?» — спохватился старик. Выбежал из сакли и стал громко звать:

«Чайра!.. Чайра!..»

Жарко светило солнце. Кругом безмолвие.

Торопливыми шагами старик стал обходить аул, зовя собаку. «Бедная Чайра… Столько лет прожить и не дождаться! Погибла, видно»,- с волнением прошептал старик.

Радость возвращения омрачалась. Грустно побрел он к выступу скалы, где еще с детства любил сидеть. Здесь всегда был слышен неумолчный шум реки. Но понемногу печаль его рассеялась: ведь он был дома. Часа через два пришел Магомет с Айной и сыном.

— Дада, нет Чайры? — крикнул он еще издали.
— Нет. Погибла, видно.

Погоревали вдвоем.

— Ну, что ж, дада. Не дождалась она нас. А нам жить надо. Пойдем. Подумаем, где новый дом ставить. В аульсовете я был. Хевсуры приняли меня, как
родного.

Оба пошли к старой сакле. Даду настаивал на полном восстановлении старого дома. Магомет решительно воспротивился:

— Ты, дада, отстал. Дом надо строить по новому образцу.
— Как это, по новому образцу? Будем строить так, как все строят. Наши деды строили — и пятьсот лет дома стоят.
— И наш будет стоять. Сделаем стеклянную галерею, а крышу шифером покроем.
— Ты что, с ума сошел? Это сколько же лесу нужно?
— Отец, ты думаешь, лес я на бычках буду возить? Машина доставит лес… — немного раздраженно сказал Магомет.
— Так у нас же здесь никто никогда не строил двускатных крыш! Крыши дела ли плоские. Дешево, крепко и посидеть на ней можно.
— Что же из того, что никто не делал? А мы сделаем. Глядя на нас, и другие
возвращающиеся сделают. Ты что, отец? Ничему в Казахстане не научился? Вот погоди… Электричество у нас будет! — не сдавался сын.
— Электричество?..

Старик остановился озадаченно. В его голове никак не укладывалось, что когда-нибудь в его ауле может быть электричество. Об удобствах его он убедился на опыте еще в Караганде, Это было ему странно, словно он увидел во сне что-то необъяснимое. Старик как-то растерянно усмехнулся.

— Ну, сынок, ты уж скажешь… Элек тричество…
— А что? С района проведем. Будет у нас электричество!

Старик сдался. Окончательно решили выстроить новый дом, а для Даду решили восстановить одну комнату в старом доме, чтобы он дожил в ней свой век. Старик выговорил, чтобы электричество провели и в его саклю.

На следующий день работа уже кипела. Магомет возводил верх сакли, в которой он ночевал в свой первый приезд. Даду неторопливо складывал валявшийся кругом камень в кучу, Невестка Айна ежеминутно отгоняла мешающего ей Али, приводила двор в порядок и временами помогала мужу.

К полудню третьего дня Магомет натянул над саклей брезент, предусмотрительно привезенный из Казахстана.

Временное жилье для семьи было готово. Предстояло за лето воздвигнуть здание нового дома в четыре комнаты с кухней и кладовками.

Даду и Магомет после полудня собрались идти в Нижний Чиннах, чтобы поблагодарить хевсуров, приютивших их в первые дни после приезда. И вдруг отец и сын услышали лай.

— Кажется, Чайра! — успел крикнуть Магомет и бросился на пригорок. За ним заторопился и Даду.

В ложбине стояли две собаки и лаяли на Айну, несшую воду.

— Чайра! Чайра! — закричал Магомет. Черная собака взвизгнула и понеслась навстречу бегущему к ней Магомету. Подбежала и, жалобно тявкая, пыталась лизнуть его в лицо. Задыхаясь подбежал старый Даду.

— Жива! Жива! Чайра моя бедная!

Собака узнала и Даду. Кинулась к нему. Даду обнял Чайру и заплакал:

— Бедная моя Чайра. Теперь мы вместе, Чайра… Вместе помирать будем…

Магомет подзывал вторую собаку, не зная ее клички:

— Гудри! Гудри!..

Та робела. Не шла, но и не лаяла. Поставив ведро на землю, Айна смотрела на свекра, державшего в объятиях собаку, и концом платка утирала глаза. Люди в сопровождении ластившейся собаки пошли к дому, в котором им теперь предстояло жить. В тот же день сбоку своей сакли старик собственноручно соорудил конуру для двух собак.

Из Казахстана люди возвращались массами. Десятки семейств вернулись и в Чиннах. Началось невиданное в горах строительство жилья. Все станции железной дороги республики были забиты эшелонами с лесом, шифером, цементом, стеклом. На станционных площадках выросли нескончаемые ряды штабелей пиломатериалов, щедро отпускаемых государством. В равнинные аулы и в горы Чечено-Ингушетии потянулись вереницы автомашин со строительными грузами. Сейчас же по прибытии возвращенцы с неуемной жадностью брались за труд: до зимы каждому надо было построить дом.

А в аулах Чиннахойской котловины то здесь, то там, то выше, то внизу с каждым днем, с каждым часом вырастали веселые новые дома под белыми шиферными крышами. Горные аулы сбрасывали прочь свое серое, тысячелетнее обличье. Люди шли друг к другу на помощь при кладке стен, подъеме тяжестей, делились гвоздями, цементом, стеклом. Шло великое народное соревнование в возрождении родных сел.

Возле каждого строящегося дома торчал шест антенны, а рядом, на груде камней, устанавливали радиоприемники. И каждый раз, как только из приемника начинали литься веселые, задорные звуки лезгинки, молодежь да и старики бросали работу и тут же открывали лихие танцы.

А там, на недоступном утесе, высилась серая, замшелая от прожитых веков, боевая башня. Глазницами своих бойниц она молчаливо смотрела на то, что делают в горах возвратившиеся люди…

Все лето с ранней зари до поздней ночи Магомет строил дом. Вслед за его кладкой Айна мазала стены.

«Эй, человек, — подгоняла она мужа.-Если ты будешь работать так медленно, завтра мне нечего будет делать!»

Время от времени Магомет ездил в город за нужными материалами. Раз он привез оттуда три машины леса и сложил штабелями около моста. Даду удивился.

«Ты знаешь, — сказал он сыну. — В мое время, чтобы собрать столько леса, нужно было бы трудиться три года. Чтобы доставить с верховий Аргуна одно бревно, человек с парой быков тратил два дня».

Восход солнца Даду любил встречать на своем любимом месте — на выступе скалы. И каждый раз, как он выходил из сакли, Чайра следовала за ним и ложилась у его ног. Даду смотрел, как первые лучи солнца золотили одну за другой вершины окрестных гор.
Он гладил лицо старческими руками, бескровными губами что-то шептал про себя, поглядывая на собаку. А Чайра, как бы понимая чувства старика, смотрела ему в глаза и похлопывала по земле хвостом.

Осенью дом Магомета из четырех комнат с шатровой шиферной крышей и стеклянной верандой был готов. Веранду и все деревянные части дома Магомет выкрасил яркой голубой краской. Над резным крыльцом строитель прибил железный кронштейн, на котором он повесил лампу-шахтерку с защитным колпаком, чтобы каждый входящий в дом гость и прохожие люди знали: в этом красивом доме живет бывший карагандинский шахтер Магомет Дадуев.


(1) До выселения чеченцев и в настоящее время это село называлось и называется Шатой (административный центр одноименного района Чечни).
(2) Иди сюда.


© Ошаев Халид Дудаевич
© Сборник документально-художественных произведений «Слово о полку Чечено-Ингушском»