Двое на вершине

Скала, вознесшаяся над ущельем, словно клинок меча. Груда камней, спаянных вечностью в каменистый штык, выглянувший из спины земли и пропоровший голубой глаз неба. На кончике штыка — каменный Гуниб.
Гуниб! Крепость, пять букв, точка в истории Кавказской войны, запятая в летописи Кавказа. Последняя вершина и последняя крепость имама Чечни и Дагестана Шамиля. Последний отряд имама — четыреста самых верных и храбрых из выживших в этой войне, быть может, выбравшие последнее для себя на свете: тела — под гору, души — в голубизну неба.
Гуниб был окружен — железная изгородь штыков отгородила его от Кавказа — и неминуемо должен был пасть.
Имам Шамиль стоял на самою краю обрыва, открытый ветрам и врагам, и смотрел в ущелье. Там дралась последним боем его последняя армия.
В ущелье словно плескались сине-белые и зеленые волны. Это, высекая искры и дым, выбивали дух друг из друга бело-синие егеря и зеленые мюриды. Полумесяцы шашек и молнии штыков кромсали горизонт. Черные артиллеристы прыгали чертями, и легкий ветерок вытягивал из пушек и гнал в небо белый, словно отары белых овец, дым.
Сошлись — не оторвать! Мужчины старательно ковырялись друг в друге железом. Маленькие сверху, они словно месили ногами землю, и, устав, взяли в ней.
Имам долгим взглядом смотрел вниз. Там выпускали кровь из него самого, насмерть втаптывали в пыль его последние, самые желанные надежды. Редкие шальные пули тянули вокруг него свои предсмертные заунывные песни, но имам не обращал на них внимания. Последний бой!
Здесь, наверху, было тихо, удивительно тихо. Последние чеченцы стояли за спиной имама молча, как волки. Они были нужны внизу, и нетерпеливые пальцы их царапали рукояти кривых шашек, и они смотрели за горизонт, взломанный горами.
Мюриды ждали имама.
Имам — голос неба в этих горах от моря до моря. Но имам молчал, величав и внешне спокоен.
Имам желал смерти. Но только — здесь, на вершине, на виду и высоко, как и жил. Имам желал себе смерти, пока вражеские руки, рыжие от табака и крови, не дотянутся, не вытянут из ножен его шашку, самую острую на Кавказе. Шашку, на которой написано: «Тот не храбрец и не боец, кто в бой идя печален об исходе, заранее голову склоняя».
Редкие пули тоскливо тянули вокруг паутинки чужой смерти. Внизу зеленые всадники захлебывались в последних волнах бытия… А те, что сзади… Они пили его молчание и дрожали от желания кинуться вниз.
Вот его, имама, конница вгрызлась копытами и шашками в бок центрального вала с пушками, взобралась в облаке пыли и дыма, блестя подковами. Полумесяцы шашек тускло замерцали над черными артиллеристами. Лошади встали на дыбы, переваливая через бруствер… но отвалились, скользнули, подколотые набежавшими штыками, подбитые выдохами орудий.
А здесь, наверху, было тихо и солнечно. Только пули, быстрые, как падающие звезды, буравили свои невидимые хрустальные норы, И, шелестя, словно гуси крыльями, изредка залетали шальные ядра, лопались бело и хрипло. Последние бойцы, телоохрана, стояли за имамом хрустя мозолями о рукояти клинков, и смотрели за горизонт, отгороженный штыками. Редкие но меткие пули валили их из застывшей толпы по одному, не очень заметно. Над упавшими читали отходную молитву «Ясин» тут же.
Штык бьет дальше шашки, ядро — дальше пули. Белосиний цвет дожимал, втаптывал в пыль зеленый. Волны синей стали неумолимо прибывали к обрыву.
— Махмуда подняли на штыки! — услышал сзади Шамиль. Пристальней посмотрел имам вниз. Но не увидел.
— Пусти хоть меня одного, имам! — сказал сзади тот же голос.
Этот один из мюридов тянул правой рукой шашку из ножен. И смотрел на Шамиля. В его глазах имам увидел человека, свисшего со стальных смертоносных жал.
— Что я скажу его отцу? Они мои односельчане!
Над головой плыли белые, словно отары белых овец, свободные на ветру, должно быть, счастливые облака. Мюрид был строен, твердогуб, храбрый красивый чеченец.
Убьют! — сказал Шамиль.
И услышал в ответ:
Того, что суждено, не избежать… Пусти, имам!
Мюрид был прав, тысячу раз прав, Но Шамиль промолчал и мюрид остался жить.
Шамиль задумался, величав и внешне спокоен.
Будь имамом над нами и царствуй над нами, пока будешь драться впереди нас! Так сказали ему чеченцы, никогда не знавшие царей. И он дрался целых двадцать пять лет! Двадцать пять зим, двадцать пять весен и столько же осеней.
И неужели, сделав все для свободы и войны, тело — под гору, душу — в голубизну неба?!
Почему? Пророк же учил, что жизнь нужно беречь: она от бога!
— Почему? Ведь он уже не молод и заслужил право на покой, почет и воспоминания! И хадж в святую Мекку!
Или он другой старик, не такой, как все?!
Шамиль обернулся.
Сзади просили боя! И молодые, и старики!
Они не просили смерти, они просили боя — великое право воина, отнимаемое только смертью.
Шамиль знал, что каждого из этих четырехсот ждут. Ждут, чтобы встретить коротким, но емким, как жизнь, чеченским «здравствуй» — «марша вогъила», что означает «приходи свободным», этим чеченским «со щитом или на щите».
Даже мертвыми…
И его ждут…
А в могиле ущелья последние его всадники бросались в атаку за атакой. На Кавказе не умеют обороняться, здесь атакуют, даже когда это неминуемо приближает к смерти. Тактики, унижающей достоинство, здесь не признают!
Это от веры и от Аллаха. Имам знал, откуда это. Но он знал, что Аллах дает каждому две дороги — правды и лжи, чести и бесчестья… И человек выбирает свою дорогу сам. Сам!
Двадцать пять лет он шел одной дорогой — прямо и вверх! Так неужели он узнает и другую дорогу — обратно?!
…Кругом носились стаями горячие пули. Но ни одна не погасила в нем свой бескрылый полет. Внизу падали последние мюриды…
Штыки подперли скалу словно ножи, приставленные к горлу, закарабкались наверх, к победе и коестам…
Это был конец — конец войны, конец славы, начало позора…
Но это не стало еще смертью, хоть и перестало быть жизнью.
В нескольких шагах взрыло камни ядро, оттуда брызнуло камешками, вонюче завихрило дымом. Будто самый едкий из гяуров швырнул наверх, выдрав из беспечного рта, раскуренную трубку — на, мол, понюхай напоследок табачку, имам, не зря ты за него ноздри рвал.
Может быть, дрогнули многие сердца, но не легло наземь, спасаясь, ни одно тело. Как стояли, так и стояли. Лучше умереть стоя…
Умирая стоя, ты еще живешь, потому что должен еще упасть.
Шамиль закрыл затрусившие глаза — хрупкие окна даже самой крепкой башни. Смерть так смерть!
…Мир не раскололся...
— Шамиль! — услышал имам знакомый голос.
Мюрид — чеченец стоял перед ним и смотрел в глаза. Ядро шипело в его руке. Оно шипело, словно на сковородке и плескало искрами и дымом.
— Имам, — сказал мюрид, — может ли со мной случиться то,
что не предопределено моей судьбой?
В синем небе паслись, ощипывая небосвод, белые-белые барашки. Ядро синело в чернеющей руке мюрида.
«И он смирился с тем, что нас всех убьют сегодня?», — подумал Шамиль, ожидая затянувшегося взрыва.
— Имам, ведь с нами может случиться лишь то, что на роду
написано?
Мюрид говорил спокойно, хоть и кипело в руке раскаленное ядро. Спокойно, будто ученик спрашивает муллу на уроке в медресе. Ядро все слабее шипело в его обугливавшейся руке.
«Нет! Этот чеченец хочет жить и будет драться за жизнь, — осенило вдруг имама. — Ядро он держит в левой руке, правую он бережет…»
И имам Шамиль ответил мюриду насмерть вызубренное еще в медресе:
— Да! С каждым из нас может случиться лишь то, что уготовано судьбой, что на роду написано. Лишь то, на что есть воля Аллаха. Аллах велик! — воздел руки имам. — Нет бога, кроме Аллаха, и Мохаммед пророк его!
Мюрид вытянул левую, в черных лохмотьях мяса, руку, и повернулся к ущелью…
Внизу, еще далекие, охочие до плоти блистали розовые в закате штыки и исходили дымчатым бронзовым потом пушки, похожие в заходящем солнце на прилегших золотых барсов.
Шамиль видел перед собой обыкновенную спину человека, который был, он понял, не слабее духом его, имама. И все думал: «Взорвется или нет?..»
Вдруг ударило, словно раскололась сама скала… Впереди, в сером дыму и пламени все разлетелось алыми брызгами. Там, где стоял мюрид, мелькнула розовая тень, будто махнула крылом большая окровавленная птица.
Словно и не было человека на том месте.
Только на дно ущелья улетела, выползая из ножен, кривая чеченская шашка. Улетела, крутясь и завывая, словно в руке невидимого ангела, пошедшего в атаку. И долго-долго катилась вниз, подпрыгивая на камнях, дымящаяся папаха.
…Еще были порох и пули в газырях, шашки, посиненые кровью и огнем, и телохранители-волки. Но имам Шамиль сдался в плен в том бою! Один, словно покойник, с пустыми руками, но при кинжале и шашке на поясе, спустился вниз, живой и невредимый. В ущелье приняли его плен боем барабанов и шампанским. Конец войны, начало славы!
В Шамиля не выстрелили с вершины, в спину не стреляли даже врагу. А на призывы он не обернул лица: быть убитым своими — позорней плена…
Оставшиеся на вершине сели на коней и кинулись вниз в шашки. Снизу все видели, как это было. Шамиль тоже.
На самом краю обрыва, словно готовясь прыгнуть в небо, заплясал, закрутился в белом облачке пыли, встал на дыбы, царапая облака копытами, скакун. Всадник ткнул блеснувшим когтем шашки в синий живот неба, крикнул что-то гортанное…
И обрыв обвалился всадниками…
Внизу их приняли в штыки, стальные захрустевшие штыки…
Но тридцать продрались, ушли по зеленым плечам гор и исчезли в объятьях голубого горизонта, «Марша вогъила!»
Нет меры их счастью!

***
…И с живыми, и с мертвыми случилось лишь то, что могло с ними случиться. И с мюридом, и с имамом…
февраль 1989 года


© Газета «Волки-Абреки» 6 сентября 1997
Спецвыпуск № 1 к Дню Независимости.