СССР — кузница манкуртов

Конечным пунктом пути нашей семьи оказался казахский аул Сары-Су, что в переводе с казахского означало «жёлтая вода». Может имелся в виду водный канал в котором вода казалась желтой от песка желтоватого цвета. От водного канала осталось только сухое русло, вода из которого наверное исчезла ещё в прошлом веке. Разумеется, никакого водного канала в сухой безбрежной казахской степи не было и в помине. Воду брали из артезианcкого колодца. Она здесь была одна и для людей и для животных с горьковато солённым привкусом. Мы, привыкшие к чистым родниковым источникам, долго не могли заставить себя пить эту воду. Но другой-то не было.

В жаркие летние месяцы колодец буквально высыхал. В это время особенно сильно от жажды страдали животные, потому что привезённой на подводе в деревянных бочках откуда-то из далека речной воды, едва хватало для питья людям.

Тогда на окраину аула выходили аксакалы, читая молитвы, резали жертвенного барана и просили Аллаха о великой милости, ниспослании на потрескавшуюся от засухи землю Сары-Су — это десятка два полу вросших в землю домиков, кибиток, со вмазаными в глинобитные стены стёклами вместо окон, несколько юрт овальной формы, покрытых тёмным толстым войлоком. Вот и весь аул.

Уже и март наступила , а морозы так же жестоки как и в феврале и бураны также сбивают сног. От далёкой станции нас вёз к месту предписания на телеге пожилой казах в длинном до пят овчинном тулупе, одетом поверх стёганного тёплого халата и овчинных же штанов, сшитых мехом вовнутрь, валенках, а на голове его поверх тюбетейки красовался огромный треух из лисьего меха.

Одежда родителей разительно отличалась от одежды аксакала. Отец в коротком суконном полупальто, в котором он на работу ходил и в сапогах. А мать и вовсе без пальто, в душегрейке, так называли стёганую безрукавку, и большом шерстяном клетчатом платке кортли, который тогда многим вайнахским женщинам обычно заменял пальто.

А о валенках на Кавказе тогда и понятия не имели. Была конечно тёплая обувь — бурки. Это такие сапоги, которые делали местные мастера из вяленой шерсти, отороченные кожей. Привыкший к тёплому южному климату народ с расчётливой жестокостью был брошен в самые суровые морозы в степные пустыни Казахстана, обрекая тем самым самых беззащитных: детей, стариков, женщин, на явную гибель. Именно в эту первую зиму погибло половина переселенцев. Да и может ли выжить орёл с обрубленными крыльями, может ли зазеленеть дерево лишённое корней?!

Всё население аула собралось, чтобы посмотреть что это за «враги народа» такие, которых из очень далёких мест привезли. Ходили слухи, что эти «враги» не обычные люди, а с рогами, может даже людей едят.

Увидев самых обыкновенных, измождённых и совсем окоченевших людей с маленькими детьми, эти щедрые сердобольные люди тут же принесли хвороста и кое-какую еду в крохотный глинобитный домик, который состоял из одной комнатки, и, в котором отныне нам предстояло жить.

В этот день впервые за двадцать с лишним дней пути наша семья, греясь у огня, наслаждалась горячей пищей.
Конечно-же все мамины золотые украшения пошли на уплату за домик, продукты и самое необходимое в хозяйстве. И мамины необыкновенные золотые серёжки до плеч я больше никогда уже не видела.

Пройдёт достаточно много времени пока отцу удастся добиться разрешения на переезд в перспективный рабочий посёлок Чулактау, что в переводе с казахского означало «короткие горы». Посёлок располагался у отрогов гор Тянь-Шаня с мрачным названием Каратау — «чёрные горы». Благодаря строящемуся фосфородобывающему комбинату, посёлок расширялся, застраивался новыми домами. Ко времени нашего переезда туда, в посёлке было аж две семилетние школы имени, само собой разумеется, имени Сталина и вторая, что тоже само собой разумеется, имени Карла Маркса. В школе имени Карла Маркса учились дети спецпереселенцев и дети всех как сейчас принято говорить русскоговорящих, не спецпереселенцев. Здесь обучение велось на русском языке. В школе имени Сталина обучение велось на казахском языке и учились в ней казахские дети.

Чтобы выжить спецпереселенцам нужна была работа. А она в посёлке была на стройках, на самом химкомбинате, гараже, товарных дворах. Многие дети спецпереселенцев одиннадцати-двенадцати лет, оставшиеся без родителей, или родителей которых подкосили болезни, не в школы ходили, а на стройках работали. Они носили такие тяжёлые носилки с кирпичами и цементным раствором что не всем взрослым-то были под силу в это голодное время. Уму не постижимо, как эти худенькие дети, с тонюсенькими ручками и ножками, подгибающимися под тяжестью непосильной ноши, наравне со взрослыми отрабатывали рабочие смены. Многие из них таким образом кормили младших сестрёнок и братитишек, чтобы не отдавать их в детские дома. Временами такую «милость» государство оказывало, чтобы вырастить из них в конечном итоге манкуртов, не помнящих кто они и откуда. СССР по сути была кузницей ковки манкуртов, общественных людей, лишённых собственного «я», способных отдать на заклание даже собственных родителей. По сути, как на конвеере, штамповались павлики морозовы. Для молодого поколения говорю. Павлик Морозов, предавший собственного отца, обрекший его на смерть, преподносился тогда как эталон чистоты и патриотизма, мужества и справедливости. И молодое поколение должно было равняться на таких как он. Многие, особенно малые народы в период коммунистического правления потеряли родной язык национальную культуру, лишились собственных имен и фамилий как некоторые народы Севера. А более ста народов бывшего СССР вообще исчезли, вымерли или ассимилировались.

Воспитывая с песнями:


давая имена Таня, Полина, Саша, Ваня растили поколение не помнящее ни рода, ни племени, ни языка родного, ни первой родины.

Если манкуртами делали обычно путём мучительных пыток, то детей спецпереселенцев вдалбливанием идеи большой и единственной родины-матери — СССР и поклонением до фанатизма идолам-вождям. А мудрого ласкового отца — Сталина, которого народ неустанно благодарил за «счастливую» жизнь и любить-то следовало больше собственной матери и отца, больше собственной жизни.

В нашем 3-м «А» классе появился новый ученик. Этакий крепыш, с манерами на которые девчонки, любимицы Ольги Ивановны, сразу обратили внимание. Костя при появлении учителя вскакивал, вытягиваясь в струнку, здороваясь резко наклонял голову, входя в класс обязательно пропускал вперёд девчёнок. Выяснилось, что Костя какое-то время учился в суворовском училище. На нас, детей спецпереселенцев смотрел с высока, с презрением. Его отец офицер-фронтовик попал в окружение, а затем в плен. Из плена бежал, перешёл линию фронта и концлагерь на чужбине сменил как водится на «родной карлаг». История банальная, типичная для страны, которая была одним большим концлагерем. Костю из училища отчислили и вместе с мамой отправили на поселение в Казахстан.

Эта история была удивительна ни фактом отчисления и ни фактом выселения из Москвы ни в чём не повинной семьи, истории обыденной для СССР, а отношением сына к судьбе родного отца и оценки им всего произошедшего. Трагизм всей ситуации был в том, что десятилетний ребёнок яростно отмежёвываясь от родного отца, во всеуслышанье награждая его эпитетами «трус», «предатель», «фашист», был искренне убеждён в мягкости наказания для отца:
— Я бы его расстрелял! — сказал как-то Костя, сжав кулак и выставив вперёд указательный палец, как дуло пистолета.

Не сомневайтесь, он бы это сделал. Подрастала «достойная смена» Павлику Морозову.

…А вот другая история. В 80-е годы будучи в командировке в Ведено я познакомилась с женщиной-чеченкой, которой в 44 году было всего два года, а её младшей сестричке в то время не было и года. Их родителей, как и десятки тысяч других спецпереселенцев, погубили голод и болезни, а маленькие сироты были отправлены в детский дом. За годы их пребывания там воспитатели сделали всё для того, чтобы девочки не узнали кто они на самом деле, кем были их родители и о том, где их настоящая родина.

Но когда сестры, уже будучи взрослыми узнали правду о своём происхождении, они, не раздумывая, отправились на родину, в Чечню. Там они выучили чеченский язык и добились того, чтобы в пятой графе паспорта у каждой из них вместо «русская» было записано «чеченка».

Пусть через десятилетия, но они всё же вернулись на Кавказ, зов крови оказался сильнее внушаемых лживых идей коммунизма, уничтожающих личность.

Машина, штампующая манкуртов в соответствии с методами «энкаведешной» педагогики, дала сбой.

__________
аксакал — старый человек, старейшина (каз.яз.)